Елена почувствовала, как по спине бегут мурашки. Эта тихая решимость была страшнее истерики «Пламени». Здесь не было отрицания будущего. Здесь было его холодное приятие и планирование. Смерть как логичный, даже рациональный выход. Как побег из клетки, которую неизбежно построит Эффект Оракула.
Вернувшись к бару за водой (ей нужно было хоть что-то, чтобы смыть ком в горле после разговора с Ольгой), Елена стала свидетельницей того, как «прожигание жизни» обернулось закономерным финалом.
Крик. Не весёлый вопль, а резкий, пронзительный, полный животного ужаса. Музыка захлебнулась. Толпа на танцполе расступилась.
На полу лежала девушка. Та самая, с татуировкой «Хантингтон внутри». Её тело билось в конвульсиях. Пена розоватого оттенка (с кровью?) вытекала изо рта. Глаза закатились. Рядом валялась пустая коробочка от каких-то сильнодействующих рецептурных болеутоляющих и разбитая бутылка текилы. Парень, который пародировал БАС, стоял над ней, окаменев, с идиотской улыбкой, застывшей на лице — след химического кайфа, не позволившего сразу осознать кошмар.
«Катя! Катька!» — завопил кто-то.
«Что она приняла?!»
«Всё! Она всё приняла! Говорила: «Хватит половинок! Дайте огня!» — кричала другая девушка в истерике.
Хаос. Кто-то пытался сделать искусственное дыхание, не зная как. Кто-то звонил в «скорую», но запинаясь и путая адрес. Кто-то просто снимал на телефон. Большинство стояло в оцепенении, наблюдая, как гаснет одно из их «Пламен».
Елена, врач, инстинктивно рванулась вперёд. Она оттолкнула неумелого «спасателя», проверила пульс — нитевидный, аритмичный. Зрачки не реагировали на свет. Дыхание хриплое, прерывистое. Передозировка. Тяжелейшая. Сердечно-сосудистый коллапс. Мозг умирал от гипоксии и токсического шока.
«Нужен Налоксон! Адреналин! Дефибриллятор!» — крикнула она, автоматически переходя в режим спасения. Но вокруг были только пьяные, перепуганные, беспомощные дети, играющие в самоубийство. Никто не знал, что делать. Никто не был готов к тому, что «прожигание жизни» так быстро превратится в агонию.
Пока Андрей пытался организовать встречу «скорой» у ворот, Елена боролась за Катю в одиночку. Неумелый непрямой массаж сердца, вдувания воздуха в лёгкие, полные рвотных масс. Она чувствовала, как под пальцами слабеет и исчезает пульс. Как тело девушки перестаёт биться в конвульсиях и обмякает. Как взгляд, ещё недавно безумно-весёлый, стекленеет навсегда. Золотые блёстки на её щеках мерцали в тусклом свете подвала, контрастируя с синевой губ.
«Скорая» приехала слишком поздно. Констатировали смерть. От острой полинаркотической интоксикации. Массовое отравление. Ещё несколько человек из «Пламени» были в тяжелом состоянии, их увезли.
В гробовой тишине, воцарившейся после отъезда машин, Елена стояла, вытирая трясущимися руками остатки рвоты и слюны с лица. Её халат был запачкан. Она смотрела на пустое место на полу, где только что билось и угасло «Пламя» Кати. На лица окружающих — шокированных, опустошённых, некоторых — всё ещё отстранённо-кайфовых.
В дальнем углу, под красным абажуром, члены «Тихого Порта» сидели неподвижно. Ольга смотрела прямо на Елену. В её глазах не было ни страха, ни сочувствия. Было лишь подтверждение. Подтверждение их выбора. «Видишь? Вот что значит терять контроль. Вот как умирают не по-человечески. Мы изберём иной путь. Чистый. Контролируемый».
Андрей подошёл, положил руку ей на плечо.
«Поедем? Здесь больше ничего нельзя сделать».
Елена кивнула, не в силах говорить. Она шла к выходу, минуя оставшихся. Кто-то из «Пламени», парень с мутными глазами, крикнул ей вдогонку:
«Эй, доктор! А ты тоже ведь «Знающая»! Когда подожжёшь себя? Или пойдёшь к ним?» — Он кивнул в сторону «Тихого Порта». — «Двери ждут!»
Елена не обернулась. Она вышла на грязный двор, вдохнула холодный, промозглый воздух. За спиной, из «Норы», снова поплыли первые аккорды музыки. Жизнь, вернее, её симуляция, продолжалась. «Пламя» пыталось зажечь новые огоньки, чтобы прогнать тьму, зная, что каждое пламя может погаснуть так же внезапно, как Катино. А «Тихий Порог» готовился к своему последнему, бесшумному шагу.