— Не голодна, — ответила она, но машинально взяла ложку. Рука была твердой. Пока.
— Знаешь, что самое мерзкое в этом «Правиле 90 дней»? — Андрей сел напротив, его голос был низким, без злости, только с горечью. — Оно превращает тебя в зомби заживо. Еще ничего не случилось, а общество уже начинает относиться к тебе как к трупу на выданье. Как к просроченному товару. Это убивает раньше любой нейродегенерации.
Елена медленно помешивала суп. Пар поднимался, теплый, живой.
— Они правы в одном, — сказала она тихо. — Я — просроченный товар. По их меркам. У меня есть срок годности. И он истекает. — Она подняла глаза на Андрея. В них не было жалости к себе. Только холодная констатация. — Через девять месяцев и… четырнадцать дней, по их расчетам, у меня должны появиться первые непроизвольные движения. Хорея. Начнется. По-настоящему. А через три месяца после этого — «Правило». Социальная смерть. Увольнение. Страховки. Изоляция. Все, что было у Анны. Все, что мы видели у других.
— Лена…
— Нет, слушай, — она поставила ложку. Рука дрогнула? Или это просто пар? — Они хотят, чтобы я сдалась сейчас. Чтобы я увидела этот отсчет и сломалась. Чтобы я подумала: «Зачем бороться? Все равно скоро конец. Зачем рисковать тюрьмой? Зачем тратить последние силы?» — Ее голос крепчал, наливаясь той самой яростью, которая была теперь ее кровью и хлебом. — Вот их настоящий прогноз. Прогноз на мою капитуляцию. Они просчитали мою болезнь, и теперь просчитывают мой страх. Они ставят на него.
Она встала, немного покачнувшись — от усталости или от чего-то еще? — и подошла к окну. Город жил своей жизнью, слепой и равнодушной к тикающим часам в чьей-то черепной коробке.
— Но они просчитались в одном, — сказала она, глядя на бетонные громады «Вердикта», маячившие вдали. — Они не учли Анну. Они не учли Марину. Макса. Ту девочку в кататонии. Они не учли всех тех, кого их «спасение» превратило в живых мертвецов задолго до физической смерти. — Она обернулась к Андрею. В ее глазах горел тот самый огонь, что светился сквозь немой паралич. — Предать их? Сдать сейчас? Чтобы умереть тихо, удобно и по расписанию, которое они мне назначили? Никогда. Если у меня осталось девять месяцев… — Она сделала паузу, и в тишине комнаты само это число прозвучало как выстрел. — …то я проживу их так, чтобы каждый их день был для «Вердикта» днем суда. Чтобы каждый мой шаг, пусть дрожащий, пусть медленный, был шагом к их разоблачению. Даже если последним моим шагом будет шаг в камеру. Или… — она не договорила, но взгляд ее скользнул вниз, к своим пока еще послушным ногам.
Дина, не отрываясь от экрана, где мелькали строки кода и фрагменты внутренних переписок «Вердикта», бросила через плечо:
— Мы ускорим все, что можно. Суд — наша трибуна. Твой приступ, Лена… это не слабость. Это наша «Особая Примета». Как шрам у героя. Его невозможно игнорировать. Его будут видеть. И помнить.
Елена кивнула. Она подошла к доске, где Андрей выстраивал хронологию их доказательств. Рядом с датами судебных заседаний висел маленький отрывной календарь. Обычный, бумажный. Она сорвала сегодняшний листок. Под ним — новое число. На один день меньше.
— Девять месяцев, тринадцать дней, — прошептала она, сжимая листок в кулаке. Бумага хрустнула. — Хватит, чтобы выиграть войну. Или проиграть так, чтобы мир это запомнил. — Она бросила смятый листок в корзину. — Работаем. Каждый день. Каждый час. Пока я могу держать в руках ложку, пока могу говорить, пока могу думать — я буду их кошмаром. Оракул предрек мне конец? Пусть. Но последнее слово… последнее слово будет за мной. И оно будет «Правда».
Она взяла следующую папку с показаниями потерпевших. Рука была твердой. Пока. Голос был ясным. Пока. Мысли были острыми. Пока. Обратный отсчет тикал, неумолимый и жестокий. Но Елена Соколова больше не смотрела на часы. Она смотрела вперед, в эпицентр грядущей бури, где ее ждали не симптомы, а последняя битва. И эта битва стоила каждого украденного «Вердиктом» дня ее будущего.
Глава 30: Подготовка к Битве
Тишина в квартире Дины больше не была тишиной отчаяния или шокового оцепенения. Это была тишина перед штурмом. Глубокая, сосредоточенная, звенящая внутренним напряжением, как тетива лука, натянутая до предела. Воздух был густ от запаха кофе, пота и бумаги — старой, пыльной из архивов, и свежей, только что вышедшей из принтера с грозным грифом «Конфиденциально. Для служебного пользования. Суд».