— Вот наш главный козырь, — сказал Андрей без тени сомнения, но с глубокой болью в голосе. — И главная мишень для «Вердикта». Они будут кричать, что ты невменяема. Что все это — истеричка с бредовыми идеями. Что твой «приступ» — либо начало Хантингтона (и тогда ты некомпетентна), либо чистая симуляция.
Елена смотрела на свои изображения в моменты абсолютной беспомощности. Стыд жгли щеки. Уязвимость была оголенным нервом. Но вместе с тем росло и странное чувство… власти. Власти над правдой. Ее тело стало документом. Неопровержимым.
— Пусть кричат, — ответила она, и голос ее был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Чем громче они будут кричать, тем очевиднее будет их страх. Страх перед этим доказательством. — Она ткнула пальцем в кадр своих немых, полных ярости глаз. — Они не смогут объяснить это Хантингтоном. Никакой Хантингтон не вызывает мгновенный, полный паралич и потерю речи с последующим полным восстановлением функций за сутки. Никакая симуляция не выглядит так… искренне отвратительно. — Она горько усмехнулась. — Это был ответ моего тела на их ложь. На их преступление. На смерть Анны. Острый стрессовый ответ. Конверсия. Точно такая же, как у Марины, как у десятков других в архивах Андрея. Я — их типичная жертва. Просто моя жертвенность была записана на камеру.
— Нам нужен безупречный независимый эксперт, — сказала Дина. — Невролог с безупречной репутацией, который подтвердит психогенную природу приступа и опровергнет связь с Хантингтоном в тот конкретный момент.
— Он уже есть, — Андрей открыл папку. — Профессор Артем Валентинович Ковригин. Бывший светило «Вердикта», ушел от них три года назад из-за «этических разногласий». Он согласился изучить все материалы: видео, мои записи о рефлексах, твои более ранние неврологические обследования. Он готов выступить.
Елена кивнула. Это был риск. «Вердикт» наверняка нанял своих «экспертов», которые попытаются дискредитировать Ковригина и привязать ее состояние к надвигающемуся Хантингтону. Но это был необходимый риск.
— Я сама стану экспонатом, — заявила она. — В зале суда. Каждый мой шаг, каждая моя дрожь, каждая запинка в речи — все будет на виду. Пусть видят. Пусть видят, как «Прогноз» калечит человека еще до болезни. Пусть видят эффект Оракула в реальном времени. Моя слабость — это их вина. И я выставлю ее напоказ. Осознанно.
Андрей сжал губы.
— Это жестоко по отношению к тебе, Лена. Стресс суда… он может…
— …ускорить наступление симптомов? — Елена закончила за него. — Возможно. Даже вероятно. Но что изменится, Андрей? Симптомы все равно наступят. Через восемь месяцев. Через семь. Разница в несколько недель… — Она махнула рукой, и в этом жесте была леденящая отрешенность. — Она несущественна на фоне того, что мы можем выиграть. Если мое тело должно стать последним аргументом, пусть будет так. Я согласна на эту цену.
В комнате повисло тяжелое молчание. Дина отвернулась, быстро смахивая слезу. Андрей опустил голову. Елена же стояла прямо, ее худое, изможденное лицо было спокойно. В глазах горела та самая решимость, что заставила ее поднять руку в день паралича. Решимость сжечь себя дотла ради огня правды.
— Дина, — Елена повернулась к девушке. — Твой монтаж. Ролик о жертвах. Вставь туда фрагмент моего… приступа. В самый конец. После историй Анны, Марины, других. Пусть последним кадром будет мое лицо в тот момент. Немое. Беспомощное. Полное ужаса от предательства собственного тела. И затем — титр: «Это не болезнь. Это Оракул. Это «Вердикт»».
Дина кивнула, не в силах говорить. Ее пальцы уже летели по клавиатуре.
— Юридическая стратегия, — взял слово Андрей, пересиливая эмоции. — Наши адвокаты (молодые волки из «Свободы от Будущего» и один старый, умудренный лисица, который ненавидит «Вердикт» за его методы) настаивают на нескольких ключевых моментах:
Смещение фокуса: это не иск «Вердикта» против Соколовой. Это коллективный иск жертв «Прогноза» против корпорации за сокрытие информации, нанесение вреда здоровью и морального ущерба. Елена — представитель потерпевших.
Атака на «коммерческую тайну»: Мы доказываем, что скрываемые данные (отчет «Пандора») касались безопасности потребителей и представляли общественный интерес. Их сокрытие было преступным. Распространение — актом гражданского долга.
Демонстрация системности: «Правило 90 дней» — не стихийное явление. Это следствие политики «Вердикта», создавшего атмосферу страха и стигмы. Корпорация должна нести ответственность за социальные последствия своей технологии.