Использование «особого статуса» Елены: Ее диагноз не дискредитирует ее, а делает уникальным свидетелем. Она — врач, понимающий медицину, и пациент, испытавший Эффект Оракула на себе. Ее личный опыт — часть доказательной базы.
— И последнее, — добавил Андрей, указывая на календарь. — Мы просим ускорить процесс. Подали ходатайство. Аргумент — состояние здоровья главного свидетеля обвинения. Что, к сожалению, чистая правда.
Елена подошла к окну. Вечерело. Огни мегаполиса зажигались, безразличные к маленькой квартире, где готовилось землетрясение. Она положила ладонь на холодное стекло. Где-то там, в одной из освещенных башен, сидели те, кто подписал ее смертный приговор — сначала медицинский, теперь юридический. Те, кто знал и молчал. Те, кто лгал.
— Они думают, что запугали меня, — сказала она тихо, больше себе, чем другим. — Думают, что болезнь и тюрьма — достаточные аргументы для капитуляции. — Она повернулась, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, что видели Андрей и Дина в худшие моменты. — Но они ошибаются. Моя болезнь — это их клеймо. Моя возможная тюрьма — их позор. А моя готовность пойти на это — мое оружие. Они поставили на мой страх. А я ставлю на их цинизм. И посмотрим, чья ставка окажется сильнее.
Она вернулась к доске, взяла красный маркер и жирно обвела центральную часть: «Доктор Елена Соколова: Живое Доказательство».
— Готовьте меня, — сказала она Андрею и Дине. — К медицинским осмотрам. К допросам адвокатов. К давлению. К насмешкам. К жалости. Ко всему. Я должна быть безупречна. Не как жертва. Как оружие. Мои слова должны быть точными, как скальпель. Мои аргументы — неопровержимыми. А мое тело… — она слегка содрогнулась, — …мое тело пусть говорит само за себя. Дрожью. Запинками. Всем, что есть. Пусть видят, что творят.
Последующие дни и недели превратились в адскую смесь адвокатских консультаций, медицинских осмотров, психологической подготовки и бесконечных репетиций. Елена, Андрей и Дина жили в состоянии перманентного аврала, подпитываемого кофеином, яростью и отчаянием.
Медицинский Фронт: Профессор Ковригин провел тщательное обследование Елены. Его заключение было безжалостно точным: «В настоящее время клинических признаков болезни Хантингтона не выявлено. Эпизод от [Дата] классифицируется как острое конверсионное (психогенное) расстройство с моторным дефицитом (парапарез) и мутизмом, развившееся на фоне исключительного психоэмоционального стресса, связанного с личной утратой и осознанием факта сокрытия корпорацией «Вердикт» данных о значительных психосоматических рисках технологии «Прогноз». Риск ускорения нейродегенеративных процессов вследствие хронического стрессового состояния пациента — крайне высок». Это было щитом против обвинений в невменяемости и мечом, подтверждающим Эффект Оракула. Но Ковригин также честно предупредил: стресс суда может спровоцировать как новые психогенные реакции, так и ускорить манифестацию Хантингтона. Елена кивнула. Она знала цену.
Юридические Тренировки: Молодые адвокаты, Петр и Анастасия, и седой стратег Сергей Львович, отрабатывали с Еленой перекрестные допросы. Они играли роли беспощадных адвокатов «Вердикта», били по больным местам:
«Доктор Соколова, не кажется ли вам, что ваш… эпизод паралича — это просто истерическая реакция неуравновешенной женщины на неизлечимый диагноз?»
«Вы утверждаете, что «Вердикт» скрывал данные? Но где доказательства, что вы сами не сфабриковали этот отчет «Пандора», будучи в состоянии отчаяния и желая оправдать свою панику?»
«Не является ли ваша нынешняя… дрожь в руках и замедленная речь — очевидным началом болезни Хантингтона, что ставит под сомнение вашу адекватность и объективность как свидетеля?»
Елена училась не оправдываться, а контратаковать. Училась превращать свои слабости в обвинения: «Вы называете это истерикой? Изучите тысячи случаев конверсионных расстройств после «Прогноза» в архивах доктора Лебедева! Это не моя истерия, господин адвокат, это эпидемия, порожденная вашими работодателями!» «Фабрикация? Спросите у ваших техников, почему в коде «Прогноза» есть закомментированные строки о поправочном коэффициенте, который они приказали игнорировать!» «Да, я дрожу. От ярости. От осознания, что корпорация, которой я верила, сознательно обрекает людей на ад, в котором я сейчас нахожусь. И да, возможно, мой голос замедлен. Потому что каждое слово, обличающее ваш цинизм, дается мне ценой невероятных усилий. Но я все равно буду говорить. Пока могу». Сергей Львович хмурился, поправлял ее, заставлял говорить жестче, лаконичнее, без лишних эмоций, которые можно вывернуть против нее. Это была муштра. Изматывающая, унизительная, но необходимая.