И все это — ее истощение, ее собранность, ее огонь — меркло перед одним неоспоримым фактом, который стал главным экспонатом еще до начала заседания.
Ее двигательные нарушения были видны всем.
Она шла медленно, чуть мерно. Не из-за слабости ног — пока они держали ее. Но каждый шаг был осознанным. Тщательно выверенным. Как будто она боялась оступиться, потерять равновесие. И когда она сделала несколько шагов по центральному проходу к своему столу — столу ответчиков, заваленному скромными папками и ноутбуком Дины — стало очевидно: ее походка была не совсем естественной. Легкая скованность в бедрах, едва заметное, но читаемое специалистами отсутствие плавности в движениях. Как будто ее тело уже начало забывать автоматизм ходьбы, требуя контроля.
А потом она остановилась перед своим креслом. И на долю секунды замерла. Ее правая рука, висевшая вдоль тела, содрогнулась. Не судорогой. Мелкой, высокой частоты дрожью, пробежавшей от плеча до кончиков пальцев. Как вибрация струны. Миг — и дрожь утихла. Она положила руку на спинку кресла, чтобы сесть. И в этом движении — чуть замедленном, чуть более осторожном, чем нужно — тоже читалась аномалия.
В зале воцарилась гробовая тишина. Шелест, щелчки, кашель — все стихло. Камеры сфокусировались на ее руке, на ее лице. Журналисты замерли с поднятыми блокнотами. Даже адвокаты «Вердикта» на мгновение оторвались от своих бумаг, их безупречные маски дрогнули — в глазах мелькнуло нечто: не сочувствие, нет. Любопытство хищника, видящего подранка. И расчет. Как использовать это?
Елена села. Медленно, контролируя каждую мышцу. Ее лицо оставалось непроницаемым. Она не пыталась спрятать руку под стол. Не пыталась сделать вид, что ничего не было. Она просто существовала в этом пространстве, со своей дрожью, со своей замедленностью, со своей изможденностью. Как живое воплощение тезиса, который ей предстояло доказать. Как ходячее обвинение.
Андрей сел рядом, его рука незаметно для посторонних легла ей на запястье на секунду — якорь, проверка пульса, поддержка. Дина судорожно включила ноутбук, ее пальцы дрожали не меньше, чем у Елены минуту назад.
Со стороны «Вердикта» главный адвокат, мужчина лет пятидесяти с лицом римского патриция (Каллист Людвигович Морозов, как прошептал Андрей), позволил себе едва заметную, холодную улыбку. Он перекинулся парой фраз со своим неврологом-экспертом, который кивнул, бросив на Елену профессионально-оценивающий взгляд, словно на интересный клинический случай. «Начало хореи? Психогения? Неважно. Все козыри у нас», — казалось, говорила его поза.
Председательствующий судья, женщина с усталым, но непроницаемым лицом, ударила молоточком. Звонкий стук дерева по дереву прорезал тишину, как выстрел.
— Встать! Суд идет! — прокричал секретарь.
Елена поднялась. Вместе со всеми. Но ее движение было чуть запаздывающим, чуть более усилием. Она не упала. Не споткнулась. Но контраст с синхронным, отлаженным подъемом команды «Вердикта» был разителен. Ее слабость, ее борьба с собственным телом были выставлены напоказ в самой первой секунде формального ритуала.
Она стояла. Прямая. Худая до тени. С дрожью, снова пробегающей по правой руке, которую она не пыталась скрыть. Ее глаза встретились со взглядом судьи. А затем медленно, намеренно, обвели весь переполненный зал. Она видела жалость. Любопытство. Враждебность. Страх. Надежду. И она видела камеры, которые крупным планом ловили каждое непроизвольное движение ее лица, каждую тень на ее щеке.
В этом взгляде не было вызова. Не было гордости. Было лишь принятие. Принятие своей роли. Экспоната. Свидетеля. Жертвы, ставшей обвинителем. Она знала, что ее тело сейчас говорит громче любых слов. И она позволила ему говорить. Пусть видят. Пусть все видят, что делает с человеком знание, навязанное «Вердиктом». Пусть видят «Эффект Оракула» в действии, здесь и сейчас, в этом стерильном зале суда.
— Прошу садиться, — прозвучал голос судьи, сухой и лишенный эмоций.