Елена опустилась в кресло. Первый акт спектакля под названием «Суд над Будущим» начался. Она была в центре сцены. Изможденная, с заметной дрожью в руках, но с неукротимым огнем в глазах. Готовая к битве, где ее главным оружием и главной уязвимостью было ее собственное, преданное знанием тело. «Вердикт» выставил роту безупречных солдат лжи. Она пришла одна. Но за ее спиной стояли тени Анны, Марины, Виктора, тысячи «Знающих». И их молчаливый крик был громче речей всех адвокатов мира.
Глава 32: Показания Жертв
Тишина после вступительных речей адвокатов «Вердикта» была тяжелой, как свинец. Они говорили гладко, убедительно, как хорошо смазанный механизм. О «революции в медицине», о «спасенных жизнях благодаря ранней диагностике», о «недобросовестных паникерах», распространяющих «лженаучные теории» и похищающих «коммерческую тайну». Их слова были обернуты в фольгу статистики и звонких фраз о прогрессе. Они создавали образ корпорации-спасительницы, осаждаемой мракобесами. И на этом фоне Елена за своим столом, с ее видимой дрожью и истощением, выглядела почти карикатурно на их «истеричку».
Председательствующий судья, Анна Петровна Зайцева, взглянула на список.
— Суд вызывает первого свидетеля. Сергей Иванович и Марина Викторовна Волковы.
Двери открылись. В зал вошла пара, казавшаяся вышедшей из другого измерения — из мира немой боли. Сергей Иванович, некогда крепкий мужчина, теперь ссутуленный, с лицом, изрезанным морщинами горя, вел под руку Марину Викторовну. Она казалась тенью. Хрупкой, прозрачной, державшейся только на воле мужа. В ее глазах стояла пустота, в которой плавали невыплаканные слезы. Они прошли к свидетельскому месту медленно, как по минному полю, под прицелом сотен глаз. Шепот пробежал по залу.
Сергей Иванович попытался говорить. О своей дочери Кате. О яркой, талантливой художнице, получившей «Прогноз» в 19 лет — ранний семейный Альцгеймер. Точность 99.9%. Он открыл рот, но вместо слов вырвался лишь хрип, спазм перехватил горло. Он закашлялся, закрыв лицо крупной, трясущейся рукой. Не мог. Слова застряли комом в горле, смешавшись с годами молчаливого отчаяния.
— Разрешите мне, ваша честь, — тихо, но четко сказала Елена. Ее голос, чуть приглушенный, прозвучал в гробовой тишине как колокол. — Марина Викторовна принесла дневник Кати. Первые записи после «Прогноза».
Судья кивнула. Марина Викторовна, не поднимая глаз, открыла потрепанную тетрадь в руках Андрея, который подошел, чтобы помочь. Ее тонкий, дрожащий голосок, едва различимый без микрофона, начал читать. Но читала не она. Читала Катя. Со страниц звучал голос девушки, которую еще не сломал Альцгеймер, но уже сломал Оракул.
«День 7 после «Вердикта». Кажется, я забыла, как смешивать синий и желтый, чтобы получить зеленый. Кисть выпала. Руки дрожат. Это оно? Первый симптом? Или я просто сошла с ума от страха? Мама смотрит на меня, как на призрак. Папа молчит. Я уже призрак?»
«День 23. Перестала узнавать свою улицу. Заблудилась в двух кварталах от дома. Полиция привела. Паника. Удушье. Врач сказал — паническая атака. Но я знаю. Это он. Альцгеймер. Он внутри. Оракул выпустил его раньше срока. Слова путаются…»
«День 41. Не могу вспомнить имя лучшей подруги. Смотрю на ее фото — пустота. Ужас. Такой холодный ужас… Я кричу, но звука нет. Внутри. Мама плачет. Я хочу умереть. Но боюсь, что забуду, как это сделать…»
Голос Марины Викторовны прервался. Слезы текли по ее щекам беззвучно. Она не вытирала их. Просто стояла, держа тетрадь, как святыню, как единственную нить к дочери, которая физически была жива, но душевно уже умерла в день получения «Прогноза». Последняя запись была сделана рукой врача через три месяца: «Пациентка К.В. в состоянии кататонического ступора. Реакции на внешние раздражители минимальны…»
В зале стояла мертвая тишина. Слышно было, как где-то упала ручка. Даже у адвокатов «Вердикта» на секунду слетели маски уверенности. Журналистки смахивали слезы. Сторонники движения сжимали кулаки, глядя на Елену, которая сидела, опустив голову, ее плечи слегка вздрагивали. Ее собственная правая рука, лежавшая на столе, снова задрожала — мелко, нервно.
— Спасибо, — тихо сказала судья Зайцева, что было неслыханно. — Суд признает дневник… — Она запнулась, подбирая слова. — …признает дневник вещественным доказательством душевного состояния потерпевшей.
Каллист Людвигович Морозов поднялся. Его лицо было вежливо-сочувствующим, но в глазах — лед.
— Ваша честь, глубочайшие соболезнования свидетелям. Трагедия ужасна. Но позвольте задать вопрос. Разве диагноз «кататонический ступор» не является психиатрическим? Разве он напрямую связан с нейродегенеративным заболеванием? Не могло ли знание о возможном будущем недуге спровоцировать у впечатлительной молодой девушки острое психическое расстройство, не связанное с Альцгеймером? Не является ли это, увы, печальной индивидуальной реакцией, а не следствием технологии «Прогноз»?