Елена вздрогнула, как от удара. Андрей схватил ее за локоть под столом. Марина Викторовна подняла на Морозова глаза, полые от горя.
— Она… она узнала… и умерла… — прошептала она. — Оракул… убил ее… словами…
Морозов сделал вид, что не слышит. Он уже садился, бросив семя сомнения: истеричка, индивидуальная реакция, не наша вина.
Следующей вызвали Ирину Дмитриевну Савельеву. Черное платье, лицо, вырезанное из мрамора скорби. Вдова адвоката Максима Савельева. Ее муж получил «Прогноз» — агрессивная глиобластома. Начало симптомов через 1.5 года. Точность 99.9%. Он покончил с собой выстрелом в висок ровно за два месяца до «срока».
Она говорила без слез. Ее голос был ровным, монотонным, страшным в своей обреченной ясности.
— Он не боялся боли. Он боялся беспомощности. Боялся стать обузой. «Правило 90 дней» сработало раньше болезни. Его уволили из партнеров фирмы. «Риск невыхода на работу в критический момент». Страховка аннулирована. «Несвоевременное раскрытие риска при заключении договора». Друзья… перестали звонить. Боялись? Стыдились? Не знаю. Он замкнулся. Перечитывал договоры, судебные решения — словно искал лазейку от собственного будущего. А потом… просто сказал: «Я не доживу до симптомов. Не дам Оракулу удовольствия видеть, как он прав». И… ушел. За два месяца. До опухоли. До боли. — Она посмотрела прямо на стол «Вердикта». — Вы убили его не раком. Вы убили его знанием. Вашим «Прогнозом». Вашим «Правилом». Вашим миром, где человек — это просроченный товар.
Ее слова висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Даже Морозов не сразу нашелся, что сказать. Его статистик-эксперт что-то быстро записывал.
— Госпожа Савельева, — начал Морозов, на этот раз без ложного сочувствия. — Ваш муж был успешным, сильным человеком. Разве его решение… уйти… не было актом свободной воли? Проявлением характера? Разве «Вердикт» заставлял его брать в руки пистолет? Разве не он сам выбрал такой выход, не дожидаясь, возможно, ошибочного прогноза? Не является ли это трагическим, но личным выбором, а не следствием «системы»?
Ирина Дмитриевна не дрогнула. Ее глаза, сухие и горящие, впились в Морозова.
— Выбор? — ее голос вдруг зазвенел ледяной яростью. — Какой выбор у человека, которого общество, его же коллеги-юристы, система, которую он защищал, объявили мертвецом на выданье за три месяца до возможной болезни? Какой выбор, когда будущее украдено, настоящее отравлено, а прошлое обесценено? Его выбор был между медленной смертью в изоляции и страхе, ожидая удара Оракула, и быстрым концом. Это не выбор. Это капитуляция перед вашим предсказанным адом! Вы создали условия, господин адвокат. Вы поставили его к стенке. А потом удивляетесь, что он нажал на курок!
В зале раздались сдавленные всхлипы. Кто-то ахнул. Судья Зайцева сжала губы. Елена закрыла глаза. Ее дыхание стало чуть сбивчивым. Она чувствовала, как дрожь в руке усиливается, расползаясь в предплечье. Она мысленно повторяла: «Держись. Это для Максима. Для Кати». Андрей незаметно подсунул ей под локоть сложенное полотенце, чтобы рука не стучала по столу.
И наконец, вызвали Павла. Брата-близнеца «Пациента X». Он вошел уверенно. Здоровый, крепкий, с живым взглядом. Но его лицо было искажено гневом и болью. Он сел, бросив вызов взглядом на стол «Вердикта». На экране, который включила Дина по сигналу Андрея, появились два фото: Павел — на лыжном склоне, улыбающийся; его брат Михаил — сидящий в инвалидном кресле, голова наклонена, взгляд отсутствующий, руки скрючены в неестественном положении, пальцы непроизвольно дергаются. Хорея. Явная.
— Мы близнецы, — начал Павел, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Однояйцевые. Гены — как под копирку. Оба сдали тест на ген Хантингтона пять лет назад. У обоих — мутация. Высокий риск. Михаил… он хотел знать. Прошел «Прогноз». Результат: Хантингтон. Начало симптомов через 6-8 лет. Я… отказался. Не захотел жить с этим мечом над головой. — Он сделал паузу, глотнул воздух. — Посмотрите на него! — он ткнул пальцем в экран с фото Михаила. — Ему 34! По вашим прогнозам, симптомы должны были начаться сейчас! Но он уже три года как инвалид! У него депрессия, он почти не говорит, не может себя обслуживать! А я? — Павел вскочил, расправил плечи. — Я здоров! Я работаю, путешествую, живу! Тот же ген! Тот же риск! Но разная судьба! Почему?! — Его голос сорвался на крик. — Потому что он узнал! А я — нет! Ваше знание его убило! Оно сожгло его мозг изнутри страхом! Оно исполнило свое проклятие досрочно! Это не Хантингтон его так быстро сломал! Это ваш Оракул!