Семейные и дружеские узы рвались с треском. Споры о «Прогнозе», о Елене, о праве знать или не знать стали яблоком раздора за обеденными столами. Старые друзья становились врагами. Семьи распадались под грузом идеологических разногласий.
И в центре этого урагана — Елена Соколова.
Она стала разделительным знаком. Иконой для одних. Иудой — для других. Изгоем. Героиней. Сумасшедшей. Пророком.
Для движения «Свобода от Будущего» она была живой легендой. Символом жертвенности и победы. Её лицо — измождённое, с тенью страдания, но с неугасимым огнём в глазах (таким её запечатлели на последней фотографии у трибуны суда) — было на их плакатах, сайтах, футболках. Её имя скандировали на митингах. К её скромной квартире (адрес, увы, стал известен) приходили цветы, письма благодарности от людей, которые увидели в её истории объяснение собственной боли. «Вы спасли моего сына от теста», «Спасибо, что дали нам надежду на жизнь без этого кошмара». Дина и Андрей пытались оградить её от этого потока, но сам факт его существования был одновременно трогательным и... давящим. Она была им нужна как символ. Но у неё не было сил быть символом.
Для «Вердикта» и его сторонников она оставалась опасной сумасшедшей, истеричкой, которая фальсифицировала данные и довела себя до состояния овоща собственной паранойей. В «приличных» СМИ, всё ещё имевших связи с корпорацией, появлялись статьи-расследования: «Тёмные пятна в биографии Елены Соколовой», «Правда ли, что её муж ушёл из-за её неадекватности?», «Эксперты о возможном симулятивном компоненте её болезни». Её диагноз использовали как клеймо: «Что можно ожидать от человека с Хантингтоном? Конечно, бред преследования!» В соцсетях бушевали хейтерские кампании. Ей присылали анонимные письма с угрозами, рисунками виселиц, фотографиями могил с её именем. «Убийца надежды», «Сука, верни мой прогноз!», «Сдохни быстрее, тварь».
Для обывателей она была фигурой из телевизора. Одни восхищались её смелостью. Другие жалели, как жертву. Третьи — боялись, как носительницу скандала и болезни. В метро, в магазине на неё показывали пальцами, шептались. Иногда кто-то подходил за автографом или словами поддержки. Чаще — шарахались, как от прокажённой. Её видимая болезнь (дрожь, замедленность движений, иногда — лёгкая смазанность речи) стала частью публичного образа, подтверждением либо её правоты («Видите, как её сломали?»), либо её невменяемости («Видите, она явно не в себе»).
Андрей принёс чай. Елена взяла кружку обеими руками, чтобы не расплескать — пальцы плохо слушались. Горячее стекло немного успокаивало дрожь.
— Как ты? — спросил он, садясь рядом.
Она пожала плечами. Жест вышел неуклюжим.
— Жива. Пока. — Она сделала глоток чая. Горечь на языке совпала с горечью в душе. — Звонил кто-то?
Андрей покачал головой.
— Сергей Львович звонил. Говорит, готовит текст опровержения... этих ихних «оскорбительных формулировок». — Он поморщился, как от боли. — Придётся подписать, Лена. Формальность. Но необходимая.
— Извиняться за правду, — прошептала она, глядя в чай. — За то, что назвала их палачей палачами. Какая ирония.
— Это не извинения. Это... коррекция тона. Чтобы лишить их повода для новых атак. Ты не отрекаешься от сути.
Она кивнула, не веря своим словам. Это было унизительно. Ещё одна капля в чашу её личного поражения в этой сломанной победе.
Загрохотал телефон. Не её старый, молчавший неделями, а Дины. Та взглянула на экран, лицо озарилось.
— Это координаторы из Европы! Хотят организовать твоё выступление... — она замялась, увидев выражение лица Елены. — ...ну, или хотя бы видеообращение. Для митинга в Брюсселе.
— Нет, — тихо, но твёрдо сказала Елена. — Никаких выступлений. Никаких обращений. Я... не могу, Дина. — Она посмотрела на свои руки, снова клацающие по кружке мелким тремором. — Я своё сказала. В суде. Этого достаточно. Пусть борются без меня. У них теперь есть сила. А у меня... — она не договорила.
Наступило неловкое молчание. Дина выглядела разочарованной, но понимающей. Андрей положил руку на плечо Елены.
— Ты права. Тебе нужен покой. А движение... движение теперь имеет свой голос. Сильный голос.
Елена встала. Ноги были ватными. Она подошла к окну. Внизу, на улице, она заметила группу людей. Одни держали плакат с её лицом и надписью «Героиня Правды». Другие — что-то кричали, размахивая кулаками в сторону её окна. Полиция оттесняла и тех, и других. Мир бушевал у её порога. Её имя гремело на площадях. Её тело слабело в тишине опустевшей квартиры.