Слёзы наконец вырвались наружу. Тихо, без рыданий. Они текли по её холодным щекам и капали на вереск. Слёзы по Анне. По всем «Знающим», кто не выдержал веса предсказания. По себе. По той Елене, которая умерла вместе с верой в «Прогноз» в тот день в стерильном кабинете.
Она просидела так, не зная сколько. Пока холод земли не начал проникать сквозь ткань брюк, а слёзы не иссякли, оставив после себя пустоту и странное, ледяное спокойствие. Она поднялась с трудом, опираясь на камень. Ноги затекли. Она поправила воротник пальто, ещё раз посмотрела на имя на камне.
— Прощай, Аня. Отдыхай. — Это было не «спокойной ночи». Это было окончательное прощание. С подругой. С символом её страха. С частью собственного прошлого.
Путь обратно к воротам кладбища казался длиннее. Холод проник глубже. Она заказала такси, но машина должна была подъехать через двадцать минут. Рядом с кладбищем был небольшой, унылый парк. Она зашла туда, села на холодную скамейку под голыми ветвями клёна. Достала телефон. Номер Алексея всё ещё был в памяти. Она долго смотрела на него. Не было надежды на примирение. Была только необходимость. Необходимость поставить точку. Проститься.
Он ответил после третьего гудка. Голос был узнаваемым, но далёким. Осторожным.
— Алло? Елена?
— Алексей. Привет. — Её голос звучал ровно, глухо. Без ожидания, без упрёка. — Я... возле кладбища. Навещала Анну. Уезжаю. Надолго. Хотела... попрощаться. Если ты не против.
Пауза. Она слышала его дыхание в трубке. Представляла его лицо — может, растерянное, может, нахмуренное. Человека из другой жизни.
— Уезжаешь? Куда? — спросил он наконец. В голосе — не заинтересованность, а вежливое недоумение.
— Подальше. В тишину. — Она не стала уточнять. — Просто... знай. И... спасибо. За всё хорошее. Что было. До...
«До Прогноза». До того, как знание встало между ними непроходимой стеной.
— Я... понимаю, — сказал он медленно. Голос был ровным, но в нём не было тепла. Только сдержанность. Как при разговоре с малознакомым коллегой. — Желаю тебе... спокойствия. Здоровья. Насколько это возможно.
Елена закрыла глаза. Эти слова «насколько это возможно» резали глубже, чем молчание. В них была констатация. Констатация её болезни. Её обречённости. Без злобы, но и без сочувствия. Просто факт.
— Спасибо, — прошептала она. — И тебе... счастья. Прощай, Алексей.
— Прощай, Лена.
Он не сказал «береги себя». Не сказал «давай останемся друзьями». Он просто положил трубку. Чисто. Окончательно. Звук отбоя был тихим щелчком в тишине парка, но он прозвучал громче судебного молотка.
Она сидела, сжимая холодный телефон в дрожащей руке. Не было слёз. Было только глухое, леденящее понимание. Её прежняя жизнь умерла. Окончательно. Безвозвратно.
Умерла не сегодня. Она умерла в тот самый момент, когда на экране в кабинете «Вердикта» высветились роковые слова: «Хантингтон-Плюс. Агрессивная форма». В тот миг исчезла Елена Соколова — успешный невролог, счастливая (казалось) жена, рациональный сторонник прогресса. Родилась другая. Истерзанная страхом, одержимая поиском правды, сломленная знанием Елена. Та, что шла на войну с системой. Та, что теряла всё, что было дорого. Та, что стояла на трибуне суда, дрожащая и яростная. Та, что сидела сейчас на холодной скамейке, без дома, без работы, без мужа, с телом, которое предавало её с каждым днём.
Алексей прощался не с ней. Он прощался с призраком. С той, прежней Леной, которая умерла в тот день. Он не мог любить, не мог даже понять эту новую, искалеченную Оракулом женщину. Его мир — мир «Незнающих», мир рационального планирования, мир без чудовищной правды об «Эффекте Оракула» — был ей чужд. Между ними легла не просто обида или разочарование. Легла пропасть опыта. Пропасть, прорытая знанием, которое он отказался принять, а она не смогла нести одна.
Вера в «Прогноз» умерла. И вместе с ней умерла вера в спасительность абсолютного знания. Вера в то, что будущее можно и нужно знать. Вера в то, что корпорации действуют во благо. Вера в прочность её собственного мира, её отношений, её тела. Эта вера рассыпалась в прах, как осенний лист под ногой, обнажив холодную, неприглядную правду о человеческой хрупкости и цинизме системы.
Такси подъехало, помигав фарами. Елена встала. Последний раз окинула взглядом унылый пейзаж парка, дорогу к кладбищу, где навсегда осталась Анна. Она села на заднее сиденье, сказала адрес съёмной квартиры, где ждали её жалкие пожитки. Машина тронулась, увозя её от могил прошлого — Анны, её карьеры, её брака, её прежней себя.