— Почему бы вам самому не стать священником, если вы придаете этому такое большое значение? — язвительно спросил Сальседо.
Ответ прозвучал кротко, но решительно:
— Скорее всего, я действительно приму сан. Только церковь своим апостольским наставлением может положить конец бесчинствам. Обличая с амвона тех, кто отступает от христианских заповедей, я заставлю хотя бы некоторых из них изменить свое отношение к угнетаемым ими индейцам. Что же до самих туземцев, то их необходимо обратить в христианство силой убеждения, а не устрашения.
— Я же считаю, что их вообще не надо обращать в христианство! — заявил Оливарес. — Пока они язычники, они обязаны работать на нас. Если проявляют нерадивость, их можно продавать в качестве рабов! Так от них есть хоть какой-то прок. А попробуйте обратить в рабство католика, какой крик поднимут черные сутаны!
Он расхохотался, и его, как всегда, поддержал его приятель Барбоса.
Дону Хуану надоел этот бессмысленный разговор.
— Послушайте, вы все! — сурово одернул он своих спутников. — Наша задача — установить на этих островах власть Кастилии, заставить ленивых туземцев работать и, что крайне желательно, найти здесь золото. В тех местах, где индейцы противодействовали нашим целям, мы с ними воевали. Сами знаете, мне ведь поручили исследовать и покорить Сан-Хуан именно за ту роль, которую я сыграл в подавлении восстаний на Эспаньоле. Однако, если туземцы нам помогут, я буду только рад: в этом случае мы легче и быстрее добьемся цели. Вот и все. Для нас должна быть важна цель, а не чувства. Вот вы, дон Хуан-Карлос, и вы, сеньор Барбоса, расписываете индейцев сущими дьяволами. А вы, Бартоломе, рисуете их непорочными ангелами, кастильцы же для вас — законченные насильники и убийцы. Но ошибаетесь вы все, поскольку чересчур большое значение придаете своим чувствам!
Понсе де Леон не был уверен, что Овандо в конечном счете назначит его губернатором Сан-Хуана. В его окружении было слишком много интриганов, пытавшихся остановить стремительную карьеру дона Хуана, который всю жизнь ухитрялся заводить себе врагов из-за собственной прямоты. Ему было уже сорок восемь лет, но он так и не научился льстивости и искусству дипломатического лицемерия.
Впрочем, дон Хуан был готов к любому исходу. Назначение на губернаторский пост, несомненно, обрадовало бы его. Но, если этого не произойдет, тем скорее он исполнит свою мечту — отправится в сопровождении нескольких верных храбрецов на север, в поисках острова Бимини, где есть источник вечной жизни. В его существовании Понсе де Леон не сомневался. Не случайно же о нем рассказывают индейцы на различных островах. Дон Хуан с каждым прожитым годом все острее чувствовал приближение старости, и теперь, когда появилась надежда справиться с этой напастью, мужественный конкистадор не собирался упускать такой возможности.
В селении, название которого дон Хуан забыл сразу же после того, как услышал, все происходило как и во многих других таких же туземных деревнях на Сан-Хуане. Торжественная встреча, обмен формальными приветствиями с правителем и жрецом, произнесение неизвестно в который раз одной и той же речи. Кавалькада была уже готова продолжить путь в следующую деревню, как кто-то из местных жителей вдруг произнес на кастильском языке с легким леонским акцентом:
— Дон Хуан, я надеюсь, вы уделите несколько минут бывшему товарищу по оружию!
Спутники Понсе де Леона издали возгласы изумления. Сам дон Хуан потрясенно разглядывал высокого светловолосого человека, вышедшего из толпы туземцев. Определить его возраст было невозможно из-за яркой раскраски. Красные и белые мазки скорее всего скрывали морщины.
Странный туземец представился, оказавшись кастильским дворянином Мануэлем де Фуэнтесом, служившим во время Гранадской войны под началом родственника дона Хуана, знаменитого военачальника герцога Кадисского. Дон Хуан припомнил этого человека. На войне Фуэнтес не раз доказывал свое безоглядное бесстрашие.
В ходе последовавшего разговора выяснилось, что Фуэнтес был участником первой экспедиции Кристобаля Колона и единственным выжившим из числа колонистов форта Ла Навидад. Его спасли индейцы с Сан-Хуана, и с тех пор он жил среди них вот уже пятнадцать лет, став лекарем.
Заинтересовавшись столь необычной судьбой, дон Хуан решил, что с визитом в другие деревни можно и повременить. Кастильцы уселись на настилы и в гамаки в тени заранее натянутых тентов.