Судя по всему, Росарио давно решила для себя этот вопрос. Ни секунды не колеблясь, она ответила:
— Я не верю, что наш мир целиком лежит во зле и что им правит Люцифер.
Альбигойцы считали Люцифера чем-то вроде злого бога, равного по силе Господу. Для них это был не падший и восставший ангел, как для католиков, а некое темное начало, которое сотворило этот мир и полностью правит им. Они ссылались на евангельские изречения, как, например, «царство Мое не от мира сего».
Впрочем, по мнению альбигойцев, праведная жизнь ведет к избавлению от мира сего и к возрождению в ином, Господнем, мире. Эта юдоль зла, согласно их верованиям, рано или поздно полностью оскудеет, ибо постепенно все души перейдут в Царство Божие, и тогда дольний мир завершит свое существование.
Росарио категорически не соглашалась с такими представлениями.
— Посмотри, как прекрасна вселенная! — восклицала она. — Величие гор и лесов, волшебство музыки, живописи, скульптуры, таинственная радость любви — разве все это зло? Я никогда не смогу в это поверить. Да, я согласна с альбигойцами в их неприятии насилия, в их нежелании создавать храмы и давать церковникам власть, в том, что люди равны перед Господом. Но не в том, что наш мир лишен добра.
Мануэль обычно соглашался с матерью, однако сейчас, вспоминая согбенную фигуру идущего на костер аптекаря, он вдруг почувствовал, что альбигойцы, возможно, были правы. В этом мире все бессмысленно, если можно вот так, ни за что ни про что, оказаться подвергнутым нечеловеческим истязаниям, а затем погибнуть в страшных муках. И вся эта красота, о которой говорит Росарио, есть лишь обман.
Люди ввалились в трактир и разом заполнили его. Они вернулись с аутодафе и оживленно обсуждали увиденное.
Мануэль хотел как можно скорее покинуть Талаверу, но Пепе все не было. Возбужденная толпа, радующаяся чужому несчастью, раздражала его, и он решил было пойти прогуляться, когда его вдруг заинтересовал разговор за соседним столом.
Вниманием присутствующих овладел тот самый чернявый лавочник с бородавкой, что стоял рядом с Мануэлем на площади во время оглашения приговора. Теперь он под одобрительные возгласы приятелей хвастливо рассказывал о том, как навел инквизицию на аптекаря, написав на него донос. Лавочник не скрывал гордости своим поступком, а особенно тем, что получил десятую часть имущества осужденного. Остальное было конфисковано короной.
— Как мудро придумали их высочества, — говорил он, причмокивая губами. — Заставить евреев платить за войну с маврами! Ведь все знают, что имущество разоблаченных марранов идет на финансирование похода. Да и налоги на синагоги наложили изрядные. Ничего, пусть попотеют. Неповадно будет продавать Христа!
Ответом был взрыв дружного смеха.
— Марио, расскажи им, как этот марран оскорбил тебя, — предложил кто-то, сидевший спиной к Мануэлю.
Лавочник одновременно возмутился и обрадовался. Возмутился, вспомнив то, о чем его просили рассказать, и обрадовался, что свел счеты с обидчиком, да еще и заполучил часть его имущества.
— Этот Толедано думал, что на него нет управы! Я ему: «Нужна мазь, чтобы свести бородавку», а он мне говорит, что не знает такой мази. Как вы думаете, если бы к нему пришел с этой просьбой еврей или мавр, он бы так же ему ответил? Смекаете?
Слушатели возмущенно загудели.
— Вот то-то! Думает, раз Иисус Христос учил нас подставлять вторую щеку, то с нами можно делать все, что угодно?!
— Слишком мягкое наказание для таких, как он! — жалобным голосом заметил один из его собеседников. — Люди на костре очень быстро умирают от жары и удушья. Не успевают погореть в огне! Воистину, церковь проявляет к ним великое милосердие и великодушие. Надеется спасти их бессмертную душу, да только есть ли она у них?
— Скажите-ка, добрейший Марио, — громко произнес Мануэль, и все удивленно обернулись к молодому незнакомцу. — Как вы все-таки догадались, что аптекарь втайне следует предписаниям своей прежней веры? Ведь он, как я понимаю, был крещен.
Сначала Марио недоверчиво посмотрел на незнакомца, но изящные манеры Мануэля и его фамильный герб успокоили лавочника, и он, осклабившись, сказал:
— Так они же Христа продали. Как можно верить их крещению? К тому же он сам признался. Значит, так все и было.
— Это уж точно, — крякнул сидящий рядом с ним верзила, чьи густые брови и выступающие вперед надбровные дуги придавали ему сходство с каким-то устрашающим животным из рисунков в монастырских бестиариях.
— Если это не тайна, — настаивал Мануэль, — расскажите нам, как вы его раскусили. Ведь не все могут похвастаться такой проницательностью. Например, если позволено будет узнать, что вы написали в письме инквизиции?