Оставшиеся во Владимире князья на созванном городском вече говорили что — то невнятное о смоленском князе вместе с войском, спешащим на помощь к столице, но в это из горожан мало кто верил. Также князья клятвенно заверяли вечевиков, убеждая всех в скором возвращении великого князя с дружинами и новыми городскими полками, что сейчас спешно собираются на севере, в эти слова народ верил уже куда охотней.
Днём с городских стен, куда бы ни досягал взгляд, было видно, как по всему горизонту, с восходней и с заходней стороны, с полудня и с полуночи, к низко нависшему небу подымались чёрные тучи дыма, а рассеявшиеся загонами степняки тащили к своему огроменному стану и в наполненные ими до отказа посады и в пригородные монастыри, всё, до чего у них только доходили их загребущие руки.
По ночам степняками разжигались костры, которые превращались в огромное кольцо зарева, опоясывающее посады и пригороды замеревшей от ужаса столицы разоряемой и стремительно пустеющей Владимиро — Суздальской земли.
С берега Клязьмы джихангир Бату в компании со своим неизменным спутником нойоном Судубэем — багатуром с явно читаемыми удовольствиями во взглядах смотрели как их дико орущие воины по сооружённому вчера русскими пленниками «примету», состоящему из сваленных грудами брёвен, хвороста, камней, вырезанного замёрзшего грунта, снега и льда, карабкались на стены Владимира. Город дымил, в нём разгорались пожары, если бы не студёная зима, то он уже давно бы полыхал, как подожжённый пух.
К «примету» волна за волной подходили всё новые и новые отряды спешенных всадников, вот в дело пошли и осадные лестницы. На стенах «Нового города» завязался отчаянный бой. С каждой минутой число русских ратников таяло, а буйные толпы монголо — татар всё прибывали.
У Золотых ворот полуголые пленники, укрытые от стрел деревянным срубом, раскачивали и равномерно ударяли в ворота тяжеленым тараном с железным набалдашником. В штурмующих ворота из бойниц башни метали стрелы, швыряли горящие головни, обливали кипятком, но всё оказалось тщетно. Дубовые створки ворот под размеренные удары тарана сначала трещали, а при очередном ударе неожиданно развалились. В открывшейся проём, с ликующем воем, стала вливаться полноводная степная река.
К двум главным монголам, вальяжно восседающим на конях саврасовой масти, облачённых в искусно выполненную золотую сбрую, минуя посты охраны, на вороном жеребце подъехал темник Бурундай.
— Джихангир! Воины Гуюк — хана прорвались в Новый город! — при этих словах Бурундай хищно оскалился своим щербатым ртом. И было от чего. Вскоре предстояла великая потеха — грабёж и насилие! Но таковы законы священной Ясы Чингис-хана! Горе побеждённым!
— Видим! Всё видим Бурундай! — с гневными нотками в голосе буркнул Бату — хан, ведь его двоюродный брат Гуюк, чьи воины первыми ворвались в город, был для джихангира главным раздражителем. Гуюк непрестанно оспаривал приказы Бату, вечно влезал во все дрязги и упорно пытался перетянуть на себя одеяло в деле командования объединённым монгольским войском.
К монгольским военноначальником, на всю катушку наслаждающимися видами осаждаемого города и доносящимися из Владимира звуками металлического грохота, смешанного с нечеловеческим воем неожиданно, словно из — под земли, прорвался заполошённый гонец, навсегда оборвав царящую в сердцах монголов идиллию.
Гонец упал лицом в снег.
— Говори! — повелел джихангир вдруг взволновавшийся, ещё непонятно даже из — за чего.
Оставаясь всё также на карачках и не решаясь встать, гонец робко залепетал.
— Улайтимур Смоленский с неисчислимым войском подходит с запада! Тумен Шейбани — хана полностью разбит и отброшен! Главный обоз всего монгольского войска потерян! Уже завтра смоленские урусы могут быть здесь!
Бату — хан быстро спрыгнул с коня, будто снизу ему в прямо зад вонзилась невидимая игла. В том обозе было не только продовольствие, скот, оружие и другое боевое снаряжение. Там находилось много полоняников, наложниц, ковры, шёлк, золотая утварь и многие другие немалые ценности. Монголы разом лишились чуть ли не половины всего ими награбленного в русских землях.
— Захватили, говоришь?! — сузив глаза, прошипел джихангир. — А с обозной стражей что?
— Вслед за туменом Шейбани — хана побежали … урусов было очень — очень много!
По лицам всех присутствующих здесь монголов пробежали волны удивления, гнева и подспудного страха, отчего они сильно перекосились. А разъярённый Бату — хан принялся плетью хлестать гонца, успокоился он лишь тогда, когда засёк несчастного насмерть, а затем нукеры оттащили окровавленный труп.