Пока воевода поспешно одевался, особенно долго пытаясь влезть в тесные доспехи, с улицы то и дело громыхало, слышались звуки бьющих тетив луков и хлопки самострелов, сопровождаемые криками боли. Очень скоро весь этот уличный шум со стрельбой переместился во внутренние помещения детинца. «Видать вражеская конница прорвалась от городских ворот!» — подумалось, наконец облачившемуся воеводе. До него уже отчётливо доносились из коридоров незнакомые, чужие голоса, они кому — то кричали:
«Сдавайтесь! Бросай оружие! Руки вверх! Вяжи этим гридням руки, потом с ними разберёмся!» От этих обрывков фраз воеводу стало основательно потряхивать, страх всё более сгущался. Он вытащил из ножен меч, и ему вдруг почудилось, что его рукоятка стала замораживать всю его кровь. Осторожно шагая грузными, внезапно онемевшими ногами к выходу из светлицы, он вдруг услышал звук удара, и входная дверь резко распахнулась, ещё раз издав шум, столкнувшись со стоящим сбоку сундуком. Одновременно с этим прозвучал выстрел, низ живота вдруг похолодел, а потом стал заполняться тёплой кровью.
— Похоже, главного завалили, — произнёс чей — то простуженный голос.
— Етить воротить! — подал голос второй, — видать, ты Кулёмка воеводу здешнего наиглавного отметил!
Бойцы с довольными ухмылками посмотрели друг на друга. Из дверного проёма донёсся голос третьего:
— Сымайте с него броню, саблю, вяжите и волочите к остальным пленным. Нам есчо опосля надо помочь боярские подворья захватить!
Воевода пришёл в себя от сковавшего всё тело холода. Он разлепил глаза и осмотрелся, водя вокруг лишь одними затуманенными глазами. Первым делом взгляд его зацепился за окровавленное исподнее бельё, снизу всё залитое кровью. По сторонам молча сидели связанные городовые ополченцы, они в отличие от него, были в большинстве своём одеты. Всего же, на улице, прямо в снегу сидело более семи десятков человек, некоторые, как и он были ранены. Не помня себя от страха, из княжеского терема, под охраной смоленских пехотинцев, их войсковая принадлежность теперь уже стала для всех очевидной, выходили ключники, тиуны, писцы и прочий чиновничий люд — все с поднятыми вверх руками. После чего, по «рыку» командира смолян, одетым, как и все в надоспешник с чёрным перекрестием на жёлтом поле, дворские принялись дружно связывать друг другу руки.
Неожиданно воевода услышал из — за своей спины чей — то голос, который повелительным тоном приказал грозно рычащему смоленскому командиру отвести чиновный люд обратно в терем и запереть их всех в комнатах. После чего этот «заспинный» голос обратился ко второму начальному воину смолян, стерегущему ярославских ополченцев с редкими вкраплениями бояр, дворян, дружинников. Он сказал нечто странное, поначалу непонятое умирающему воеводе:
— Десятник! Отсортировать всех этих вояк! Бояр с их дружинами отдели от городского ополчения! Тяжелораненных добей! — последние слова прозвучали как смертный приговор для Юрия Иванковича.
— Есть, товарищ командир! — бодро отрапортовал десятник и сходу принялся за порученное ему дело.
Воевода уже в почти бессознательном состоянии безразлично отметил своим слухом скрежет копейного жала о рёбра и булькающего кровью своего соседа справа, тоже сильно пораненного. И тут, смоленский ратник, ещё не успев вынуть жало из тела предыдущей жертвы, обратил свой «взор палача» на воеводу. Почувствовал этот взгляд не только бывший временный глава Ярославля, но и сидящие рядом с ним городовые ополченцы, моментально начавшие, не вставая на ноги, елозить по снегу в стороны, подальше от намеченной жертвы. Не прошло и нескольких секунд, как воин подошёл прямо к воеводе, шагая через сидячий строй ополченцев, дружно поджавших ноги, чтобы не мешать «палачу» в жёлто — чёрной форме. Последнее, что увидел казнённый, было жало копья, уже обильно смазанное кровью…