— Рыбья твоя башка! Даже в ту сторону и не смотри! А то будет нам такая «баба Маша», на монастырской стене повесят!
Шедший впереди «кожемяка» от такого монолога аж присвистнул. Среди задних рядов конвоируемых, слышавших слова Непьяна, всю оставшуюся дорогу доносились одобрительные реплики, весёлое хмыканье и первоначальное напряжение начало спадать, народ понял, что в смоленских войсках царит жесточайший порядок и за просто так их никто грабить не собирается.
Но не все выходили из своих домов на улицу так мирно, многие боярские подворья приходилось брать штурмом. Из центра города доносились звуки боя. Иногда, даже громко бахали пушки, проламывая заборы и сокрушая стены вельможных хором. В проломы устремлялись штурмовые взводы ратников, после чего оттуда слышались громкие крики, стоны, вперемежку с отборным матом. Ещё через некоторое время из проломов показывались связанные верёвками окровавленные бояре, вместе с визжащими дочерями и рыдающими навзрыд детьми, полуобморочными жёнами, в компании с полуживыми сыновьями. Раненых, как брёвна, охапками, кидали на сани, ходячих связывали общей верёвкой, концы которой приматывали к саням. Их везли тоже к монастырю, но уже другими дорогами.
Некоторые колонны, бредущие в оцеплении по улицам города, с открытыми от страха и замешательства ртами наблюдали за разворачивающимися рядом с барскими дворами действам. Но далеко не все конвоируемые крестились и читали молитвы от страха, многие наблюдали с улыбками одобрения. Однако одно чувство всё же объединяло всех — неизвестность, что вообще происходит, и что им от всего этого для себя лично ожидать.
Все эти потоки людей, с городских улиц и пригородных слобод, «текущие» по направлению к монастырю, уже у его стен превращались в галдящее людское море, где каждый говорил с каждым. Здесь, в пёстрой толпе таких же, как они людей, без надзора со стороны смоленских войск, народ почувствовал себя более непринуждённо. Окружённые плотным кольцом соседей и знакомых горожан бабы громко переговаривались.
— Что делается! — баба качала из стороны в сторону головой, — до чего сподобил Господь нас дожить!
Вторая собеседница отвечала в такт первой:
— На моих глазах пехотинцы порешили дюжину боевых холопов какого — то боярина, они от пришлых убёгли к Торгу, но те их и там достали. Кровищи было … страх!
Взгляды большинства людей были устремлены на спешно возведённый трёх метровый деревянный помост, сделанный в качестве пристройки к монастырской крепостной стене. Позади, меж двух жердей было натянуто красное знамя, с чёрным крестом. От помоста в стороны шли сходни, по ним время от времени бегали пехотинцы, из них — кто с молотком, забивая гвозди, кто с досками, пара человек пыталось установить вынесенную из монастыря икону.
Наконец приготовления были окончены и на импровизированную трибуну начали подниматься начальники ратников, во главе с командующим. Следом за ними спешно забрались на верхотуру два трубача, став по краям помоста, они выдули из своих труб ранее не слыханный здесь мотив, заставив всех собравшихся замолкнуть. На передний край выдвинулся Усташ, мигом собрав на себе взоры многоликой толпы. Люди, навострив уши, затаённо ждали от него слов, которые смогли бы окончательно прояснить ситуацию.
Слегка распухшие от обморожения руки ратного воеводы еле заметно тряслись, грудь учащённо вздымалась и опускалась, растрескавшиеся губы слегка искривились. В его голове плыли мысли. «Вот они люди, вот он город, за спиной, в монастыре — связанные бояре с семьями. Одно моё слово — и город будет уничтожен, один взмах руки — и грянет гром разрывов, кивок головы — и в воздухе запахнет жжёным порохом, а солнечный день затянет пороховым туманом». Он мог казнить и миловать, давать и забирать. Его приказы исполнялись в точности и без раздумий, он сам себе временами казался властелином Мира. Да, он и раньше командовал полком, а с нынешней зимы целой ратью! Но учения, прежние сечи и недавние бои с монголами не давали и толику тех ощущений, что обрушились лавиной на него в этот день. Над ним всегда довлели старшие по званию, а здесь и сейчас, в Ярославле он на какое — то время стал наиглавнейшим человеком!
Вместе с тем Усташ был адекватным человеком и понимал всю иллюзорность подобных ощущений. Но, чёрт побери, они его сегодня преследуют весь день! Всё новое и необычное всегда в первое время захватывает его с головой, заполняя всю его сущность без остатка, однако, со временем, человек привыкает ко всему, и хорошему и плохому, новизна незаметно исчезает. Поэтому Усташ старательно гнал от себя подобные мысли, понимая, что привести они могут только к катастрофе и его лично, и вверенным ему войскам.