Тем не менее, развернувшееся под его глазами зрелище завораживало, это людское столпотворение жаждало впитать в себя новые откровения. Всё больше он стал ощущать себя каким — то древним пророком, опять, новое наваждение стало брать над ним верх, поддавшись ему, Усташ «загрохотал» каким — то чужим, непривычным ему голосом.
— Ярославцы! Наши братья и сёстры! Я ратный воевода шестой рати Усташ, обращаюсь к вам от имени нашего государя Владимира Изяславича! Мерзопакостные и богопротивные монголы уже не раз испившие святую кровь народа русского и подобно земляным червям, поедающим его плоть, разбиты в пух и прах под стенами Владимира. Вся Владимиро — Суздальская Земля дружно присягает нашему Богоспасаемому государю! Ваши местные князьки, поджав хвосты, разбежались кто куда, когда на вашу землю пришла беда…, — подобным зажигательным речам Усташ научился у политработников и у своего бывшего шефа, и сейчас своим риторическим порывом он ничуть не уступал своим учителям.
Усташ имел приказ при серьёзном сопротивлении малость проредить местное боярство. Воевода прекрасно знал, что у государя с боярами — вотчинниками всегда были сложные, антагонистические взаимоотношения, в отличие от купцов и производственников. Поэтому в своей пламенной речи местное боярство и князей Усташ без зазрения совести выставил в качестве главных прислужников «монгольских людоедов», тем самым ещё больше распалив толпу и так не питавшей к вельможам особой любви.
Опьянённый этим сумасшедшим днём, Усташ, войдя в шкуру «пророка»», смешал официальное послание смоленского государя, и свои мысли обо всём происходящем, в одну «кучу». Однако, не смотря на некоторую самодеятельность, задание было выполнено, до сведения людей, пусть и в весьма экстравагантном виде, всё — таки были доведены положения Новой Русской Правды. Последним этюдом всего этого действа должно стать принесение народом присяги новому государю. Усташ, заранее набрав в лёгкие воздух, что было силы, закричал:
— Для принятия присяги на верность государю нашему на колени становись!
Люди, как подкошенные начали припадать на колени, те, кто по недопониманию происходящего продолжал стоять, водворялся на колени с помощью рук соседей, уже принявших нужную приземлённую позу. Через минуту вся площадь послушно стояла на коленях, ожидая продолжения представления. Примерно половина народа продолжала наблюдать за Усташем и его приближёнными, а остальные уставились на попа с заметным усилием державшего громадный позолоченный крест. Площадь опять заполнялась рокочущим голосом воеводы.
— Повторяйте все за мной! Целую сей святой и животворящий крест, — рука военноначальника нацелилась на попа с крестом, — государю своему всея Руси Владимиру Изяславичу служить верою и правдою … В это время от площади доносился громкий, но невнятный гул, слышались отдельные слова присяги, говорили все разом и одновременно в разнобой. Кто — то чуть ли не кричал, кто — то шептал, многие вообще плохо разбирали доносящиеся до них слова и творили присягу по собственному разумению, некоторые просто повторяли слова за своими соседями. Наконец ярославцы присягнули, и для них началась самая интересная и кровавая часть представления.
— Вот они! Глядите! — раздались крики из толпы, на деревянном помосте появилось первое боярское семейство.
Какой — то мужик среди толпы, с силой сорвав с себя шапку, вдруг заорал во всю глотку:
— Смерть боярам!
Его крик сразу поддержало еще несколько луженых глоток:
— Смерть! Смерти! Казнить!
— Христопродавцы, казните их всех! — во всю мощь своего нутра завизжала толстая баба из центральных рядов, хотя, судя по её одежде и полноте, она была не из самых обездоленных.
Люди всё больше заводилось, через пару минут кричали уже почти все, если кто — то не кричал — значит его место на помосте. Подсознательно это все понимали, поэтому все «заражались» этой жаждой крови.
«Окрылённый» Усташ, вспомнив Новгород, принял решение всех вельмож расстреливать из ружей и пистолей, и прямо с трибуны сбрасывать тела в обезумевшую толпу. Первым к краю помоста поставили всего залитого кровью боярина, как только пехотинцы отпустили от него руки, он тут же рухнул, из — за потери большого количества крови, сначала на колени, после чего приложился лицом о помост.