И вот теперь, с подвластными ему коленами — родами хан окончательно и бесповоротно решил во чтобы то ни стало перейти под руку столь молодого, но поистине Великого князя, сравнимого лишь с Искандером Двурогим. И хана искренне забавлял Михаил Черниговский — драный пёс, который надеется одолеть молодого льва! Глупец! Ему надо не войско собирать против его Великого внука, а впасть ему в ноги и просить его милости! Именно это сам хан и намеривался сделать! Повторять судьбу монголов, преисполненных гордыней, или следовать за слепцом и к тому же глупцом князем Михаилом хан Котян Сутосевич вовсе не собирался! С собой он вёз не только своих сыновей, но и самую красивую из дочерей, чтобы отдать её в наложницы и ещё более породниться со своим будущем кааном!
Пришли известия о взятии хорошо укрепленного Чернигова. Три оборонительные линии защищали город от врагов. На высоком берегу Десны расположился детинец, прикрытый с востока рекой Стрижень. Вокруг детинца шел «окольный град», окруженный «малым валом». И, наконец, третья линия укреплений защищала обширное предгорье.
Попытка князя Новгород — Северского Станислава Глебовича прийти на помощь осажденному городу не удалась. Начался ожесточенный бой на стенах города. Защитники Чернигова с града метали на смолян каменья со стен за полтора перестрела. После яростного боя в городе, во время которого победа была долго сомнительна, смоляне одержали верх.
С третьего этажа детинца я наблюдал как в гостеприимно распахнутые ворота Вышгорода «торжественно» въезжает малая группа степняков. Большую часть сопровождающих, хан Котян вынужденно оставил перед линией редутов. Над половецким ханом развевался высокий шест с хвостами — так называемый «бунчук»
Очень скоро я мог лично лицезреть своего двоюродного деда по материнской линии. Он имел правильные черты лица, схожие с северо — кавказскими народами. Хоть хану и было больше пятидесяти лет, но выглядел он моложаво. Смешно, на мой взгляд, смотрелись его длинные казацкие усы и свисающий длинный чуб, заплетённый в косу.
Вооружён он был саблей из дамасской стали, украшенной драгоценными камнями. Одет Котян был в типичный степной халат, правда, излишне нарядный, весь расшитый золотыми нитками. А его породистый, статный аргамак являл собой весьма живописное зрелище — его попона была унизана россыпью свисающих пушистых лисьих хвостов.
При подъезде к моей выстроенной по обе стороны дороги экстравагантной сотне чёрных телохранителей, закованных в матово — чёрные доспехи, за спиной которых виднелись разлапистые чёрные крылья, все как один вальяжно восседающих на чёрных жеребцах, хан слегка сбледнул с лица. А его конь начал, беспокоясь, грызть удила, да и сам хан, кося глазами по сторонам стал нервно прикусывать свой вислый чёрный ус. Ехавшие за спиной хана двое его сыновей сохраняли хладнокровия ещё меньше — разинув рты рассматривали мой почётный эскорт.
Завидев смоленского каана, восседающего на резном деревянном стольце у теремного парадного крыльца, хан Котян, как куль с мешком, театрально свалился с коня. По восточному обычаю рухнул на четыре кости, уперев лоб в красную ковровую дорожку и пополз, как змея, к моим ногам. Примеру отца последовали привезённые им сыновья. Этим самым Котян признавал моё старшинство над собой.
Облобызав мои ноги, хан поднялся на колени и вручил свой символ власти — серебряный жезл, весьма похожий на гетманскую казачью булаву.
— Клянёшься ли ты служить мне и Руси верой и правдой, хан Котян Сутосевич? — спросил я, придав своему лицу максимально серьёзный вид.
Хан громко прокричал по половецки что — то похожее на слова присяги, тут же переведя незамысловатую клятву на русский, после чего я вернул Котяну его декоративную булаву. Подобное представление повторилось с сыновьями хана, правда, без раздачи жезлов.
Когда этот спектакль закончился, я пригласил Котяна для разговора тет — а — тет в хоромы заставленные, по такому случаю, винами и яствами. Подкрепившись, мы расположились на степной манер — зарывшись в подушках, и перевели общение исключительно в деловое русло. При всём при этом, я старался не обращать внимание на терпкий запах конского пота, которым хан, казалось, был пропитан поболее своего коня.