— Дамы и господа, любезнейше прошу вас ныне же сойти с корабля и собраться в поле, у костра. Сегодняшний праздник пройдет под знаком состязания! Воздушно-змеиные бои, метанье бумерангов вслепую и эфемерное письмо горящим змеем по ночному небу! За поединками вас ждет еще один балет под бамбэолу.
∫
Большинство девчонок отправились писать горящими змеями на ночном небе эти нескончаемые, одна другой длиннее, труверские тирады. Ну и я, значит, пошел (такой
весь уверенный в себе…). Занятие для малышни, говорят. Не раз такое слышал. Ничего себе, для малышни, как по мне, так очень даже непростая задача (можете мне поверить) — управиться с траекторией змея в полете, не загасив пламя. Я написал только первую фразу, «Орда, добро пожаловать!», да еще и «Д» не получилось, жалкое зрелище, одним словом. Эти Фреольцы необычайно ловкие (или натренированные?). Некоторые из них так быстро ведут змея, что кажется, будто слово написано одним взмахом (огонь вместо чернил!). Мне бы очень хотелось тоже так научиться. Ну хотя бы, чтоб перед Кориолис покрасоваться, писать ей потом своей клеткой в небе (а идея-то неплохая…) так, чтоб никто другой не мог понять, что я делаю. Это был бы наш с ней секрет!
π
Я для себя выбрал воздушно-змеиный бой. Мне нужно было спустить пар после слишком насыщенного дня. Прибить к земле летательные аппараты, обрезать им леера, остаться в небе одному, это было именно то, что нужно… Какой все-таки прием нам подготовили Фреольцы! Да даже не «подготовили», потому что они понятия не имели, что встретят нас в глухой степи! Неожиданный прием и при этом столь естественный для них. Нужно будет обдумать с Совом и Голготом, как мы могли бы их отблагодарить. Вопрос принципа и чести. Но Сов совершенно неузнаваем после знакомства со своей танцовщицей. Я никогда прежде его таким не видел. Он просто ослеплен ею, своей Нушкой, барышней немного легкомысленной, но без ножа за спиной, как отозвался о ней контр-адмирал в ответ на мои расспросы. Альма и Аои над ним слегка подшучивали, хоть и не вмешивались. Ужаленная ревность? Они и сами сегодня оставались не без внимания кавалеров. Ороси тоже, но только ее воздыхатели были
иного ранга, разумеется. Этот праздник для всех нас был крайне благотворен.
)
После поединков наш разговор возобновился. На этот раз мне было еще трудней вести беседу. Я трепыхался, словно плохо надутый парус на ветру. Я нуждался в ней, одно ее присутствие разгоняло кровь по моим венам. Глаза у нее цвета грозовой синевы, настолько глубокой, что мне думалось, когда она плачет, круги небесной лазури должны расплываться по платку, которым она утирает слезы. Но еще больше меня сводили с ума ее губы, манящие ароматом густого, дурманящего вина, которое пьют стоя, залпом, потеряв голову. Мне так хотелось коснуться ее рта, погладить его бархат, провести пальцем по влажному изгибу, смотреть, как ее губы трепещут и подрагивают в ожидании, хотел бы приоткрыть ее жаждущий рот на вдохе, медленно раздвинуть ее губы, чтобы она затаила дыхание, пока я стану испивать сок ее языка, розовеющего при каждом сказанном слоге, он словно облизывал драгоценные каменья звуков. Меня всего качало от желания впиться в ее губы, вонзиться в красно-ягодную мякоть, изведать текущей из них вкус, коснувшись шеи, позволить своей руке заключить в ладони ее груди, почувствовать, как набухают и твердеют на кончиках соски… уложить ее на пол, здесь, на палубе, прочувствовать контраст меж гибким, нежным телом и твердостью половиц, завладеть ее ртом, держа одной рукою за затылок, чтоб защитить голову от ударов палубы, другой рукой лаская грудь, и пусть кошачье безумие, что кроется под ее платьем, извивается, пока она вся не нальется соками. И тогда почувствовать, как все ее тело целиком вдруг уступает, ослабляет натяжение своих пут, как тонет в волнах платья. Вдохнуть запах, провести языком по ее телу, пунцовому от чувств, открыть ее и, оди-
чав, вылакать, как пьют на банкете вина, впиться в абрикосовую мякоть грудей, в оголенную лопатку. Затем войти в мое, по знаку синевы и по согласию улыбки. Проникнуть в свежесть тела. Прочувствовать сполна, как она пускает меня в себя. Это медленное покачивание, соитие, слияние.
¿'
Труба туда! Труба сюда! Без Трубадура никуда! Какое множество воспоминаний позвякивает в колоколе моего имени… Меня хватают и тащат сразу во все стороны. Все как прежде. Репутация моя ничуть не изменилась, осталась нетронута в зените и даже укрепилась долгой отлучкой и тоннами легенд. Столько людей хотят со мной поговорить. Все те, кто был со мной знаком шесть лет назад. Еще вчера. Все, кто мне и по сей день так близок. Ух! И все-таки, однако же, невзирая, тем не менее… И вместе с тем я знаю, что больше здесь не свой. Я чувствую прозрачную на вид грань, что разделяет нас теперь, но о которой им неведомо. Я становлюсь истинным номадом. Они же остаются верными себе пролетчиками в этом мире.
Это что, все, Караколишка? Накараколился? Остановишься на этом и будешь пасовать? Рикошет о поле, удар на лету, штанга, гол? Решил заделаться «истинным номадом», так, значит? Ты, рожденный новехоньким прямо из самого движения? Ты уплотнился изнутри, запекся, скис, ты даже с Совом сблизился, да ты даже Ларко стал почти понимать, когда он ноет о своей любви к Кориолис! Ты начал ощущать вашу связь, эту прочную нить, что всего тянет за прожилки, когда тебе еще приходит в голову бросить Орду, вернуть свою дорогушу-свободу, свою утраченную проказницу любовь. Утраченную? Э-э-э, может, обретенную? Быть свободным! Да ты начинаешь задаваться вопросом, не с ними ли, не в Паке ли, среди Блока твоя свобода, чего доброго, может, еще скажешь с Голготом, а?
Ты что это надумал, Караколь?! Это что за новости, трубадуришка? К роду человеческому прилип? Закостенел, заматерел? Но ты меня своими шуточками о всяких там связях не запугаешь, Какаду. Оставайся собой, будь скоростью, ты весь сплошная скорость и побег!
— То есть, если я вас правильно понял, до входа в ущелье Норски четыре года контра?
— Согласно подсчетам нашего сигнальщика и князя делла Рокка, да.
π Голгот покачал головой. Я улыбнулся, когда услышал, что меня назвали «князь». Никто в Орде меня так больше не называл. Мы собрались на задней палубе с двумя капитанами, рулевыми и картографами. Все были максимально сосредоточены, хотя у некоторых голова раскалывалась от вчерашнего и от недосыпа. Корабль покачивало. Для нас это было очень непривычно. Деревянный пол, на котором мы устроились, был действительно великолепен. Солнце уже высоко, и оттого оранжевые паруса, свернутые на мачтах, казались еще ярче.
— Что из себя представляет это дефиле? Вы говорите, что проход местами слишком узок для Физалиса и что вы вынуждены были отказаться от этой идеи? Но вы же могли воспользоваться шлюпкой?
— Мы так и сделали, само собой разумеется. Насколько мы понимаем, нам удалось подняться примерно до середины ущелья. Весь корпус заледенел и покрылся снегом. Винты на таком морозе еле крутились. В этом месте как раз излучина, и сразу за ней начинается дичайший блиццард, он дует почти вертикально, и подъем резко увеличивается, там очень опасно.