— Главное, чтобы на Троне в этот момент был тот, кто способен их будет позвать! И чтобы этот зов не превратился в те зверства, что творила японская армия на захваченных территориях! — ответил зумер, — а то у нас в СССР на троне оказалось две иуды, которые и сдали без боя страну! Не боитесь, что и у вас может быть также?
— Мальчик мой, ты умен не по годам! — воскликнул японец, не догадываясь, что на самом деле спорит с профессором истории, а юноша лишь транслирует вслух его мысли, — твое замечание касается ключевого системного страха нашей японской элиты, а именно уязвимости верховной власти перед предательством или слабостью, а также риска возврата к неконтролируемому насилию.
Твое сравнение с распадом СССР для меня выглядит глубоким, но в контексте японской государственности этот вызов имеет совершенно иную природу.
— Это почему? В Японии Трон в Японии не может быть «Иудой»? — спросил его будущий приемный сын.
— Советская и японская системы власти принципиально отличаются, — ответил самурай, — В СССР лидеры (Генеральные секретари) сочетали в себе и сакральную идеологию, и абсолютную исполнительную власть. Когда сломалась верхушка КПСС, рухнула вся страна. В Японии же ситуация иная благодаря двухтысячелетней системе разделения властей. Наш Император — это не политик. Он не принимает законы, не подписывает экономические договоры и не управляет армией. Его фигура — это чистый символ непрерывности японской цивилизации, «живой алтарь» нации. Поэтому Император не может предать страну. У него просто нет механизма для совершения геополитической сделки или «сдачи» Японии. Предать или продать страну могут премьер-министры или министры (политики-смертники), но их смена для Японии — рутинный процесс. А зов Трона — это не личный приказ конкретного монарха. Это пробуждение архетипа национальной гордости, когда само существование государства оказывается под угрозой.
И ты абсолютно прав, напоминая о жестокости Квантунской армии, Нанкинской резне и «отряде семьсот тридцать один». Этот страх глубоко укоренен в самой Японии. Современная система воспитания построена на жестком отторжении агрессивного милитаризма. Именно поэтому японское общество десятилетиями сопротивляется полной отмене пацифистской девятой статьи Конституции. Наши интеллектуалы понимают, что японский коллективизм и фанатичная исполнительность — это обоюдоострый меч. Если нация мобилизуется, она делает это безупречно, будь то экономическое чудо или тотальная война. Контроль над тем, чтобы возрождение суверенитета не превратилось в новый шовинизм — это главная внутренняя дискуссия в Токио.
А настоящая угроза это «Иуды» в парламенте! Существует риск предательства со стороны политического истеблишмента. Наши японские консерваторы видят главную опасность в так называемых «глобалистах» внутри японского парламента и правительства. Это чиновники и депутаты, которые слишком тесно связаны с американскими финансовыми институтами и мыслят категориями личной выгоды, а не национальных интересов. Как и в позднем СССР, в Токио есть элита, которой выгодно поддерживать статус-кво (зависимость от США) ради стабильности собственных капиталов, даже если это ущемляет суверенитет страны.
Но век политиков короток, Виктор. Они приходят и уходят, совершают ошибки и предают. Но пока стоит Трон, у японцев есть точка сборки. Наша история — это череда падений и великих реставраций. Мы потеряли империю в тысяча девятьсот сорок пятом году, как вы потеряли свою дважды, в тысяча девятьсот семнадцатом и тысяча девятьсот девяносто первом! Но мы и вы, не потеряли себя. А вот удержать дух от падения в бездну жестокости — это уже наша, элиты Японии, задача! Давай я все-таки закончу с тем, как нам могут отомстить.
И четвертое, это информационная война. Пресса, лояльная правительству, выставит мстителя не защитником чести дочери, а «сумасшедшим террористом» и «угрозой национальной безопасности». Все детали о насилии над девушкой будут засекречены в интересах следствия, и общественность никогда не узнает истинную причину его поступка.
— Да! Сурово! А как же высшая справедливость? — поразился зумер.
— Высшая справедливость? Вера в высшую справедливость — это утешение для слабых у которых нет сил чтобы добиться ее в реальности. Для меня, после того как насильника оправдали, вера в карму, богов или закон — это синоним бездействия и трусости. Раз Закон защитил насильника, значит, официальная справедливость мертва. И если я не взял бы в руки меч, то признал тогда себя слабым. Для настоящего самурая признать слабость и молча терпеть позор — это хуже смерти. Моя месть — это не просто наказание виновного, это бунт против системы, которая заставляет людей «утешаться» надеждой на высший суд. Я уверен, что моя дочь одобрила бы мой поступок! Все мои слуги меня поддержали и одобрили!