— Нельзя спасти всех, Карл. Как ты не поймешь, ты сам, как ребёнок.
— Нельзя. Я знаю. Можно спасти этих, вот они, перед тобой.
— У них наверняка есть родители. Найдутся. Немедленно прекрати, Карл.
— Какие родители? Ты посмотри, вокруг одни руины. Нет у них родителей. Они тут одни. Дети одни на войне, Джон!
— Я запрещаю. Мы на задании. Что ты предлагаешь?
— Я позвоню руководителю операции или в оперативный штаб. Можешь попробовать помешать мне. Я Богом клянусь, я так врежу тебе прикладом, что ты потеряешься, выродок.
— Черт с тобой! Пошли Натан, у нас есть работа, — махнул старший второму солдату.
— Черта с два! — Натан сплюнул под ноги. — Я тоже никуда не пойду, пока мы не решим вопрос. Война войной, я клятву давал защищать людей. Всех. У меня дома такой же сучёныш остался. Ты посмотри на них.
— А если их тут сотня? Что ты будешь делать, говнюк? — не унимался Джон.
— Всё, что будет необходимо. Идите лучше покурите, агент Свонсон! Вы хоть и куратор, но права отдавать мне прямые приказы не имеете. А если бы и имели, я бы не послушал, старших тут нет. Свободны, агент Свонсон!
Старый вояка Джон Свонсон сплюнул на пол и, ворча, вышел на улицу. Карл ещё долго о чем-то ругался по переносной рации.
Йован все это время стоял между людьми и братом и совершенно не понимал, что происходит.
Наконец молодой солдат вернулся, сел на колени перед Йованом, протянул ему свою камуфляжную куртку, плитку шоколада и флягу. Йован отдал всё брату.
— Ждём вертолёта. Это жертвы инцидента. Мы обеспечиваем их безопасность и эвакуацию, потом вернёмся и зачистим район.
Свонсон вернулся с улицы и со злобной рожей выплюнул изо рта сигарету.
— Вот дерьмо! А дикого кто валить будет? — завелся он. — Ты пробивной парень, Карл, быстро же договорился! Я ждал команды разоружить тебя и доставить в какую-нибудь яму или карцер. Даже подумал в живот тебе сразу выстрелить, чтоб нам членами в рукопашной мериться не пришлось. Ну, раз приказ есть, значит, мы его выполняем. А между нами: может стрельба — это не твоё? Лучше будешь политикой заниматься? Не хочу я видеть тебя в своём звене, приятель.
— Взаимно, Джон. Может, ты и прав, — сплюнул молодой солдат на землю.
***
…Лиам услышал своё ритмичное дыхание и почувствовал биение сердца. Оно успокаивалось. Так тёмно вокруг и тихо. Берцы утопают в чёрном блестящем песке. Луч невидимого света выхватывал его из бесконечной и безветренной тихой пустыни. В его руках карабин. Чёрный, рифленый и прохладный на ощупь.
Пятно света выхватывало из темноты что-то ещё. Оно было уже за пределами островка с песком. Нечёткая форма вращалась в темноте. Оливково-чёрная блестящая поверхность кожи, испещрённая трещинами. «Оно» словно было вылеплено из глины каким-то ребёнком и получилось очень уродливым. Отдалённо похожая на человека, глиняная кукла с толстыми и круглыми непропорциональными конечностями. На жутком лице-маске был только искривлённый рот. Издавая глухие, протяжные звуки, исчадие тьмы барахталось и водило руками по лицу. Словно собираясь продрать себе глаза.
Подчиняясь странному импульсу, Лиам лёг на песок, расставил ноги в стороны и упёр в плёчо приклад. В перекрестье прицела фигура выглядела ещё более уродливой. Лиам успокоил дыхание, снял предохранитель, безучастно навёл винтовку, сделал необходимые поправки и начал стрелять. "Клик", — издала винтовка. Кончились патроны. Так же безучастно Лиам передёрнул затвор и снова нажал ну спуск. "Клик". Затем ещё раз. И ещё раз.
Что-то коснулось локтя. Лиам повернул голову и увидел босые и грязные детские ножки, прикрываемые каким-то подобием разодранным юбки. Над ним стоял мальчик с простреленной головой. Он улыбался и направлял на Лиама указательный палец. Рука мальчика беззвучно дёрнулась, изображая выстрел…
***
Сны становились проблемой. Об этом психологу знать не стоило. Примерно полчаса тревоги после начала бодрствования. Середина ночи и так плохо, что всё ещё выходной.
Чертыхаясь, Лиам поднялся с кровати. Голова болела жутко, во рту ночевали кошки. Вот бы никогда не чувствовать похмелья.
Пришлось выпить стакан лимонада и попытаться спрятаться от последствий вечеринки под душем. Зачем так жестоко напиваться? Чудесный день и такой итог. Не стоило возвращаться к этому. Не факт, что там было весело, когда он напился и он, вообще, отдохнул. Мог и по морде получить, или сам бы делов наделал. Хоть Ями домой не притащил, уже хорошо.
Еда не лезла, Интернет и телевизор раздражали, а для чтения слишком болела голова. Спать уже не хотелось. Опять ночь наедине с собой.
Не думать о дозе.
Не думать о дозе.
Не думать о дозе.
Взгляд его забегал по квартире в поисках решения и уперся в блюдце с разорванными частями браслета.
«Подарок» Уны. Эта странная хрень той ночью. Никаких ответов. Может, стоит спросить у Кая? Или просто забить на это.
Лиам ещё раз чертыхнулся, всадил в себя ещё один стакан лимонада, оделся и вызвал такси.
Двери прихода Кая были открыты. Лиам неуверенно вошёл и сел на самую дальнюю скамейку. В ночной церкви он был не один. Сегодня Кай не читал проповедей, в порядке очереди он принимал местных жителей и подолгу разговаривал с ними.
Кай узнал Лиама. Понимая серьезность и интимность разговора, Кай отпустил прихожан, закрыл церковь, и они остались наедине. Лиам всё пытался подобрать слова, но Кай начал первым.
— Меня обратили насильно, чтоб я стал оружием и стал зверем. Моя человеческая жизнь не была ни простой, ни счастливой. Во мне расцвела злоба и жестокость ещё при жизни, как и нужно было моему хозяину. После я делал ужасные вещи, за которые никогда не смогу расплатиться ни в этой жизни, ни в следующих.
Кай был очень спокоен и умиротворен. Тяжёло было представить его монстром, но такова была их природа. И всё это дерьмо про них нужно просто принять и взять на галочку. Не реагировать, быть профессионалом.
— Я был голоден. И выследил двух бездомных детей. Загнал их в угол, собрался рвать их тела на части, наслаждаться их криками и забирать их жизни. Я увидел мальчика, он закрыл собой младшую сестру, и готов был биться насмерть. Готов был умереть, чтобы она жила. Я смотрел на него и смеялся. Но что-то внутри меня вдруг сломалось… Я увидел в этом мальчике самого себя. А в себе я увидел чудовище, значительно более страшное, чем то, которым являлся мой отец. Я зарыдал. Мне стало так больно, что я ослеп. Я не смог к ним прикоснуться, это показалось мне отвратительным. Я отпустил их и убежал.
Вампир затих. Лиам не смог сдержать крупную дрожь.
— Я выкопал себе могилу и лёг в неё, чтобы истлеть. Я хотел умирать максимально мучительно и долго, был готов держать в себе и душить звериную сущность и инстинкты, пока всё не кончится. Я грешил, так страшно грешил… — из глаз вампира проступили кровавые ручейки. — Я молил Господа простить меня и забрать к себе. Не знаю, сколько я так пролежал. И, наверное, я там умер. Что-то со мной случилось, из могилы вылез уже другой Кай. Вот твой ответ на вопрос, как такое создание, как я, верит в Бога. Теперь ты хочешь спросить, что такое Бог?
Лиам молчал. Совсем не такого разговора он ожидал.
— Бог — это понятие вне наших категорий. Мы можем лишь почувствовать его отголоски. Я почувствовал. Бог — это любовь. Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Бог — это созидание, всё сущее и связь всего сущего, вот что такое Бог. Бог — это Высшая Сила — Любовь. Нельзя было не любить нас и создать такой мир. Бог любит всех нас, пускай эта любовь нам не понятна, и мы временами не видим её и теряемся во тьме. Бог любит и тебя, Лиам.
Вампир поднял со скамейки Писание и сжал его так, что остались вмятины.
— Почему христианство? Мои родители исповедовали его. И это одна из причин моей обиды на них, злобы, которую я должен искупить прощением и приятием. А Священное Писание, даже без веры, невероятная книга. Её, конечно, не писал Создатель или даже тот, кого понимают под Создателем с точки зрения Христианства. Писание — это опыт между человеком и Богом. Опыт, который нельзя передать через страницы книги. Нельзя прочитать её и стать близким к Богу. Потому что духовная жизнь — это работа. Я не убиваю не потому что прочитал заповедь и поверил в неё, не потому что боюсь наказания. Сначала мне пришлось осознать всю ценность чуда жизни. Понять, что я и близко не смогу сотворить что-то подобное, ведь жизни всех созданий на Земле уникальны и бесценны, они происходят лишь один раз, и нам этого никак не изменить. Но я пришёл к этой мысли, только убив сотни творений Господа, причинив столько боли…