— С первым успехом, товарищ Дудин!
— Прошу, товарищ Серго, всех быстро спуститься в трюм. Как бы не нарваться на английского сторожевика. С ним комедии не разыграешь, как с таможенным… Пока продолжаю идти на Энзели, свернем мористее.
Месяцем раньше Орджоникидзе оставил дорогие его сердцу горы Чечни и Ингушетии, спустился в долину Арагвы. Он рвался в Москву. Все обычные пути были отрезаны деникинцами, англичанами, закавказскими националистами.
Добрую идею подбросил Камо. Как-то среди ночи он разбудил Серго, жившего вместе с ним на нелегальной квартире.
— Из Баку Анастас Микоян отправляет в Астрахань лодки с бензином. Ты понял?
Как всегда, план Камо был дерзок и опасен. Грузинские меньшевики и азербайджанские мусаватисты по нескольку раз проверяли всех пассажиров на линии Тифлис — Баку. В бакинской гавани, помимо полицейских и таможенников, шныряли тайные агенты. В море патрулировали английские сторожевики, эсминцы и корабли белогвардейцев. И все-таки рыбницы, баркасы, "туркменки" доставляли из Астрахани в Баку оружие, в обратный рейс уходили с бензином и смазочными маслами. За неудачу расплачивались жизнью. На тех же началах могла осуществиться и морская экспедиция Серго.
Из Тифлиса выехали вчетвером — Камо, Серго, Зина и Варо Джапаридзе, только что освобожденная из Метехского тюремного замка. Мужа Варо — Алешу Джапаридзе англичане расстреляли в числе 26 бакинских комиссаров.
До Баку добрались без происшествий, а там Дальнейшей судьбой "морской экспедиции" занялся Анастас Микоян, руководивший подпольной коммунистической организацией. Он и познакомил Орджоникидзе с астраханским большевиком Дудиным, "хозяином" баркаса, якобы пришедшего из ближайшего иранского порта Энзели за бензином. В самом деле Дудин привез оружие для возникшей в те дни на юге Азербайджана Муганскои советской республики.
Накануне отплытия дела экспедиции сильно пошатнулись. Провалился большевик, державший по заданию подпольного центра бакалейную лавку. Все продукты, запасенные для Серго и его спутников, попали в руки мусаватистской полиции. С большим трудом заново достали немного рису, черной икры и сухарей.
Еще большей неожиданностью явилось сообщение Дудина, что баркас взяла под свое строгое наблюдение таможня. Сменяя друг друга, чиновники дежурят круглые сутки. Никто, кроме матросов, не смеет подняться на палубу. Тут уж Камо пришлось тряхнуть стариной — разыграть маленький спектакль. Все проявили незаурядные актерские дарования — и экспедиция вышла в открытое море.
Зинаида Гавриловна тихонько сказала на ухо Серго:
— Сегодня тринадцатое июня, и нас тринадцать человек на лодке!
Серго успокоил ее, уверил, что он имел много случаев убедиться: нет числа более счастливого, чем тринадцать. Никто не подозревал, что до Астрахани придется промаяться — снова счастливое число! — тринадцать суток.
"…Утром я проснулся поздно, — рассказывал И.Г. Дудин в своей не увидевшей света автобиографической повести "За фронтовой полосой". — Была половина двенадцатого. Баркас стоял без движения. Парус беспомощно повис.
Пошли напряженные часы, затем дни. Казалось, что какой-то злой рок нарочно остановил нашу лодку в таком месте, где больше всего грозила опасность. Пять мучительно долгих дней и ночей мы провели в бесплодном ожидании ветра. Молча лежали где попало: кто в трюме, кто на палубе. Иногда парус, словно дразня нас, вдруг начнет трепыхаться. Горячий воздух короткой волной, точно вздох больного, жарко дохнет в лицо. Сердце радостно встрепенется — неужели долгожданный ветер? Однако радость минутная. Парус снова безжизненно висит на рее.
На одиннадцатый день нашего пребывания в море Камо обнаружил, что продовольствие на исходе. Особенно плохо обстояло с пресной водой. Камо взял на себя обязанности каптенармуса и кашевара. Мы безропотно готовы были отказаться от пищи, но когда стали выдавать воду в сутки по два стакана, казалось, не выживем.
Пятые сутки стоянки на одном месте — двенадцатый день нашего общего пути — были неслыханно тяжелы… В пересохшем горле вместо слюны какая-то липкая белая пена. Казалось, дышать нечем. Сон потерян. Во всем геле слабость, мысль то обостренно работала, то совершенно затухала.
Серго и Камо подолгу сидели на корме.
Вечер тринадцатого дня принес нам радость. Я лежал в трюме в забытьи. Очнулся, слышу голоса и беготню на палубе, затем всплеск воды за стенкой; хотя и слабо, но явственно слышу шорох за бортом.