-- А, вотъ и ты! Здравствуй! привѣтствовали его братья.-- Ну, какія новинки? Дѣло порѣшилъ?
-- Много порѣшишь -- какже! Въ земскомъ-то судѣ меня опять "препровождали" отъ Понтія къ Пилату и обратно, да все журавлей въ небѣ сулили. Нѣтъ, прежде чѣмъ добьемся мы сооруженія порядочной дороги -- пройдетъ три поколѣнія, и многимъ эцтальцамъ, однимъ словомъ -- и людямъ, и скоту, придется еще порядкомъ поломать шеи и ноги!
Бенедиктъ сердито сбросилъ котомку съ плечъ и усѣлся на скамью около печки.
-- Обѣдать-то скоро будемъ?
-- А вотъ сейчасъ, отозвался Никодимъ, который самъ занимался стряпней.
Притащивъ миску съ супомъ, онъ взялъ кружку, наполнилъ ее молокомъ и понесъ къ больной; Леандръ завистливо поглядѣлъ ему вслѣдъ.
Проголодавшійся Бенедиктъ исключительно занялся супомъ, а потому и не видѣлъ, что около него дѣлалось. Никодимъ не замѣшкался. Всѣ трое начали хлебать супъ, мѣрно, въ тактъ одинъ за другимъ опуская и поднимая ложки, что-бы каждому по-ровну досталось. Крестьянинъ за общимъ столомъ всегда ѣстъ такъ, молча. Ѣда для него -- дѣло важное, онъ какъ-бы совершаетъ тутъ торжественный актъ. Такъ какъ ложку приходится опускать по очереди, то ужъ лучше помалчивать,-- а то, разговорившись, какъ разъ дашь зѣвка въ пользу сосѣдней ложки.
Насытившись и чувствуя усталость, Бенедиктъ закурилъ трубку и растянулся на скамьѣ..
-- Ну, не слышалъ-ли чего новаго? Поразскажи намъ, что творится на бѣломъ свѣтѣ, обратился Леандръ къ брату, зная что иначе и слова отъ него не дождешься.
Бенедиктъ, держа трубку въ зубахъ, зѣвнулъ и процѣдилъ:
-- Ничего не слыхалъ.
Однако, помолчавъ съ минуту, проговорилъ:
-- Да вотъ, болтали, что у Штроммингера, богачато съ Солнечной площадки, дочь, по прозванью Орелъ-дѣвка -- чай, знаете?-- ну, подожгла, говорятъ, сѣновалъ отцовскій, дала тягу, а теперь слоняется по всему околотку, кормится Христа-ради.
-- О-хо! Да какъ же случилось-то? удивились Никодимъ и Леандръ.
-- Дѣвка эта, говорятъ, самая что ни на есть отчаянная, продолжалъ Бенедиктъ:-- отецъ-то принужденъ былъ отослать ее на Гохъ-Іохъ, потому ничего не могъ съ ней подѣлать. Ну, побыла она тамъ, домой вернулась -- и въ тотъ же день чуть было Гелльнера не убила, а потомъ дворъ подожгла.
-- Ахъ, Боже мой!
-- Ну, послѣ такого дѣла, конечно, тягу дала и стала скитаться по окрестностямъ. Въ Вентѣ, говорятъ, вчера была, совалась то къ одной, то къ другой двери, все работы искала... Да кто такую согласится въ домъ къ себѣ впустить? Мало этого: носится она повсюду съ большущимъ орломъ -- сама, видите-ли, изловила его и воспитала! Мѣста ищетъ и желаетъ, чтобы и орла вмѣстѣ съ нею приняли... Нечего и говорить, что всякій тутъ дверь захлопнетъ передъ такой наймичкой.
Никодимъ посмотрѣлъ на Леандра -- тотъ совсѣмъ покраснѣлъ.
-- Ну, благодарю за разсказъ, заговорилъ старшій брать,-- теперь мнѣ извѣстно, кто лежитъ-то у насъ! На крышкѣ -- орелъ... Она цѣлую ночь пробредила про орла... Такъ! Чудесно!... Въ домѣ нашемъ -- Орелъ-дѣвка.
Бенедиктъ быстро поднялся и воскликнулъ:
-- Что-что? Какъ?...
-- Не шуми-же такъ, остановилъ Леандръ брата:-- долго-ли встревожить бѣдняжку... больную!
Никодимъ разсказалъ какъ было дѣло, какъ Леандръ нашелъ дѣвушку подъ снѣгомъ, еле-живую, и прибавилъ, что покуда она не поправится, не окрѣпнетъ -- отказать ей въ пріютѣ нельзя. Сердце у Бенедикта было таки довольно жестокое, и онъ сейчасъ-же подумалъ: дѣвка здорова, она просто притворяется больной; а братья, по слабости, расчувствовались и дались въ обманъ... Я-то поверну дѣло по своему...
-- Здѣсь нѣтъ пріюта поджигателямъ! крикнулъ онъ, гнѣвно сверкая орлиными глазами изъ-подъ нахмуренныхъ густыхъ бровей.
-- Постой! Если-бы ты самъ увидѣлъ эту бѣдную дѣвушку -- самъ-же-бы навѣрно впустилъ ее въ домъ! не вытерпѣлъ Леандръ:-- звѣремъ надо быть, чтобы рѣшиться прогнать бѣдняжку въ такое время, когда вьюга на дворѣ...
-- Вотъ какъ! Ужъ не открыть-ли намъ послѣ этого пріютъ для всѣхъ убійцъ, разбойниковъ, чтобы все стали говорить, что Рофенскій выселокъ даетъ убѣжище всякимъ шатунамъ?... Вотъ это было-бы какъ разъ на зубокъ земскому суду! Нѣтъ, ужъ если вы позволяете завѣдомой пакостницѣ умасливать себя, такъ хоть мнѣ-то, по крайности, слѣдуетъ позаботиться о сохраненіи старыхъ порядковъ-обычаевъ въ Рофенѣ!
И Бенедиктъ шагнулъ къ дверямъ комнаты Никодима, но Никодимъ преградилъ ему дорогу туда и произнесъ спокойнымъ, твердымъ голосомъ:
-- Я -- старшій, я хозяинъ Рофена, такъ же какъ и ты, Бенедиктъ. Если ты знаешь, что пристойно намъ, рофенцамъ, и что непристойно,-- то знаю это и я. Вотъ тебѣ мое слово, что я исполню только человѣческій долгъ, какъ христіанинъ, и сколько нужно продержу эту дѣвушку здѣсь. Она больна теперь; тронуть ее я никому не позволю!.. Покудова я тутъ, въ Рофенѣ, и живъ -- неправеднаго дѣла не свершится подъ этой крышей!.. не будетъ...