Его жизнь! И сейчас, когда он трясся в тесной машине, среди скомканных одеял, в лихорадочном полубреду, когда в окно автомобиля заглядывал ярко освещенный дневным светом, ничем не примечательный пейзаж, дороги и деревни, странно вспомнить свою жизнь, которую не сам себе выбрал, не своею волею! Никогда тот Орельен, что знал Беренику, не мог даже представить себе такого поворота своей судьбы. Ведь Береника познакомилась с Орельеном в те дни, когда он пытался выйти из кризиса, из бездействия, порожденного еще той войной. Странно было даже думать сейчас об этом. Да, здорово мы сумели изгадить свою победу! Нам казалось: лишь бы победить — и все устроится… Жизнь пойдет сама собой, получим ее готовенькую. Потребовался двойной крах — уход Береники и разорение Барбентана… И Орельену пришлось полностью изменить свою жизнь, смерить ее совсем иным взглядом. Работа на фабрике, у зятя, руководство практическими делами, в которых он разобрался сразу, ибо, когда Орельен победил свою лень, он, по отзывам окружающих, оказался весьма способным человеком, — все это перевернуло вверх дном его прежние представления. Когда человек решил посвятить себя практической деятельности, нужно, чтобы к ней приноровился весь строй его мыслей. Фабрика означала конец беспечального, ненастоящего существования. Пришлось прекратить пустое заигрывание со всякими соблазнительными концепциями, о которых любители такого существования мечтают тем охотнее, что видят в них некий риск. Тут уже стало не до шуток, да, не до шуток.
Но человеку требуется известная порция химер. Нужна мечта, чтобы переносить реальность. И этой мечтой была Береника. Береника, отождествляемая со всеми самыми благородными идеями, со всем, что есть в мире гордого и возвышенного. Орельен примешивал ее ко всем своим грезам. У нее он просил совета, и это она привела его к Жоржетте. Ах, теперь, когда есть Жоржетта, есть дочка и сын, так трудно узнать в директоре фабрики, значительно расширившейся благодаря финансовой поддержке четы Арно, трудно узнать в этом педантически аккуратном, с головой ушедшем в работу человеке прежнего Орельена, которого наверняка можно было застать у Люлли в два часа утра… Никто не проследил этого пути от одного Орельена к другому, кроме Береники, которая видела все, не поднимая век… Той Береники, с которой он беседовал про себя… В индустриальном районе, в городе Лилле, ему пришлось совершенно неожиданно столкнуться с некоторыми сложными проблемами. Конечно, легко решить, что некоторые вещи тебя, мол, не касаются. Но, хотите вы или нет, реальность хватает вас за горло. Такова, например, политика. Если бы кто-нибудь посмел сказать Лертилуа, что в один прекрасный вечер февраля 1934 года он вместе с сотнями других людей будет торчать до поздней ночи под деревьями Елисейских полей, он бы только посмеялся… Ну что ж! Это Шестое февраля было всего-навсего плодом некоей иллюзии. Долго не сдававшейся иллюзии. Иллюзии того, чья молодость растоптана войной. Или, вернее, того, у кого война отняла молодость. Он, естественно, поверил тем, кто говорил о себе: «Мы — бывшие фронтовики», — поверил в то, что можно избавиться от всей этой гнили, объединившись с другими, с теми, кто тоже был в окопах… Беда в том, что их сумели разъединить… Каждый верил только в свое… Во всех жило недовольство, но одних натравливали на других… И, однако, в этот вечер Орельен отправился вместе с другими из Лилля в Париж… Все рухнуло, как в бездну, все кончилось беспорядками, стрельбой, подожженными автобусами. Непонятно, как и почему. И еще назавтра, на похоронах, с удивлением всматриваясь в лица убитых, Орельен верил, что удалось поднять страну, что события разовьются, и дело на этом не остановится, произойдет что-то… Но ничего не произошло, совсем ничего. Наступило удушье. А потом… Он перестал верить в этих благонадежных нарушителей порядка, в их группки, в их официозную пропаганду, ничем, в сущности, не отличавшуюся от пропаганды войны. Требовались другие методы. Орельен поверил в другие методы. В любые методы верил. Он во всем разочаровался. Политическая, предвыборная борьба в стране, в которой он жил, не давала никаких надежд. Он принадлежал к тем, кто верил, что мир можно переделать только насильственно. Он слушал то одних, то других. Он не любил вспоминать те годы. И все это лишь для того, чтобы зайти в нынешний тупик… Быть может, из великого зла родится великое благо… Тут глаза его закрылись сами собой, и он снова увидел Беренику…