— А разве это заметно? — спросила она.
Арчибальд не ответил. Поэтому пришлось продолжить ей:
— Вы знаете, сам он так не думает…
Арчи нагнулся и поднял с пола салат. Из латука. Старательно перемешал его. Потом сказал:
— Не надо причинять ему боль. Он очень милый мальчик.
Береника не удивилась. Этот разговор явился вполне естественным продолжением ее мыслей. «Я сижу здесь, игрок бейсбольной команды мешает салат, Молли грызет ногти, мы говорим о Поле Дени, о юном поэте, которого ждет славное будущее, говорим о моем любовнике…» Она вздрогнула всем телом. Никогда даже про себя она не думала, что у нее есть любовник.
— Не надо причинять ему боль, — повторил Арчи. — Поль стоит больше, чем все эти люди с площади Пигаль, вместе взятые. Он еще не знает себя. И все принимает до ужаса всерьез. Хотя никогда не показывает вида. Он считает, что с вами у него тоже все всерьез… Если вы его бросите, для него это будет ужасный удар…
Молли убирала грязные тарелки, ставила чистые. Чтобы подать десерт, ей пришлось чуть ли не ползать — варенье оказалось под шкафчиком, а яблоки раскатились по всему полу. Береника нагнулась и взяла яблоко.
— Как же вы предлагаете мне поступить? — спросила она, не подымая глаз. — Ведь это не может длиться вечно… Я ему ничего не обещала…
— Вы отлично знаете, мадам, что дело не в этом…
Слово «мадам» он произнес с чисто американской напыщенностью и для вящей выразительности нагнулся вперед всем телом. Арчи обладал незаурядным талантом в такой области, как очистка яблок, он срезал с яблока тоненький слой кожицы, она падала на тарелку нигде не нарушенной спиралью. Яблоки он закусывал сыром. Сыром горгонцола, почти голубоватого оттенка. Он залпом выпил стакан вина.
— У Поля есть друзья, — сказала Береника. — Он не создан для деревенской жизни. Ему необходимо читать журналы, все выходящие в Париже журналы; ему необходимо негодовать по поводу стихов, которые ему не по душе, по поводу людей, у которых не такой нос, как у него, необходимо изобретать моды, непризнанные книги, нелепых героев. Он любит играть на рояле, любит галстуки и кино. Он весьма и весьма чувствителен к лести, легко верит, что женщины от него без ума. Через минуту он уже забывает причину своих недавних слез потому, что его слишком многое интересует. Он мог бы со всей страстью заниматься даже политикой. А я для него лишь эпизод…
— Не надо думать так!
Сейчас Молли направила все свои усилия на варку кофе. За какое бы дело она ни бралась, почему-то создавалось впечатление, что она выступает с аттракционом на арене мюзик-холла. Она крутила кофейную мельницу с таким видом, будто объезжала чистокровного скакуна. Даже такая несложная операция, как процеживание кофе сквозь ситечко, принимала характер религиозного обряда. И все же получилось не кофе, а настоящие помои.
— Кладите больше сахара, — скомандовала Молли. — Кофе ужасный!
И без спроса кинула в чашку Беренике еще два куска сахара. Пришлось пить сироп, чуть тепленький, тягучий.
— Вы же сами видите, что он уже бросает меня ради Менестреля, — сказала Береника. — Самое главное в его жизни вовсе не женщины, а «группа»…
— Группа! — повторил Арчибальд и громко выругался, прибегнув к лексикону шекспировских героев. Он первый расхохотался вырвавшимся у него словам, затем стал объяснять Беренике поучительным тоном смысл шекспировских ругательств, упершись подбородком в кадык, от чего поверх воротничка легла складка жира. Заговорил о театре елизаветинской эпохи. Оказалось, что Береника не читала «The Spanish Tragedy». Глядя на нее покровительственно, Арчи перевел своим утробным голосом:
— «Испанская трагедия».
Он медленно выговаривал французские слова, рассекая их, «Ис-пан-ская», и упирал на последний слог. В Иельском университете ему втолковали, что во французском стихе не существует тонического ударения и что все слоги в стихотворной строчке произносятся совершенно одинаково: та-та-та-та…
Береника и не заметила, что она первая, а не Арчибальд, снова заговорила о Поле:
— Однако, если я его не люблю… конечно, я его люблю… но не так, как бы ему хотелось…
— Как он считает…
— Как он считает… Но ведь я тоже существую, Арчи. И у меня тоже есть сердце.
— И это сердце занято кем-то?
Береника не ответила. Молли бросилась на пол и выхватила из-под кровати какой-то предмет, одновременно тяжелый и легкий, издавший при падении звук «да-а-н». Это оказалось банджо, и теперь Молли тихонько аккомпанировала беседе, к которой она была до странности равнодушна.