— Я сама.
После этих слов воцарилось молчание. Над их головой назойливо жужжали мухи. За деревьями послышался пронзительный вопль баржи. Оба одновременно подумали о Сене. Об этой роковой Сене, идущей через всю историю их любви.
— Лжете, — сказал Орельен, — вы мне лжете… Почему вы мне лжете, Береника?
Она затрепетала всем телом. Она жила во власти неотступного образа реки, утопленников. Каждый день Поль осведомлялся у четы Вангу: «Как вода, еще не нагрелась, рано еще купаться?» — и это ее почему-то раздражало. Перед глазами Береники проплыли круги, расходящиеся вокруг тела пловца. Она закрыла глаза и сказала:
— Орельен, я здесь не одна…
Сначала он просто ее не понял. Ну и что из этого? Береника медленно покачала головой. Она почти все время качала головой. Как? Люсьен? Не Люсьен? Молчание длилось, оно было неподатливо, как туго рвущаяся материя. Лертилуа уныло смотрел на булыжники дороги. Он отказывался понять до конца то, что она ему только что сказала. Слова ее упорно держались в тяжелом весеннем воздухе, как упорно нарастает боль в виске. Небо потеряло свой лазурный оттенок, его окутала желтоватая дымка, и трудно было даже сказать, когда оно утратило свою синеву. Солнце клонилось в ту сторону, куда уходила Сена… Сквозь деревья, расступившиеся у бухты, виднелись поля, пригорки, далекие рощицы. Орельен хотел было спросить: «Кто он?» Но эти слова застряли у него в горле. Он еще не совсем верил в существование этого «кого-то», в свою непоправимую беду и поэтому не особенно старался представить себе эту беду в облике мужчины. И он спросил другое:
— А… вы его любите?
Теперь Береника тоже подняла глаза к вдруг вылинявшему небу. Все вокруг было пропитано невыносимо удушливой влажностью. О, слишком уж много он от нее требует. Она не могла ответить на вопрос Орельена «нет». Как посмеет она произнести это слово? Она не имеет права сказать «нет» Орельену, именно потому, что Поль верит в ее любовь. Она стала жертвой этой честной игры и не видела ее нечестности. Прежде всего — в отношении самой себя. А еще она боялась презрительной улыбки, которая тронет губы Орельена, когда он выслушает признание, что она не любит того, с кем уехала из Парижа… И так как произнести «да» было легче, чем «нет», она сказала «да» и потупилась.
В эту минуту раздался крик: «Орельен! Орельен!» — и в саду Клода Моне началось какое-то движение, мелькнуло светлое женское платье, силуэт мужчины… Роза и Блез прощались с хозяином дома.
— Ваши друзья вас зовут… Я не хочу с ними встречаться… Прощайте, Орельен!
Он глядел ей вслед. Она старалась идти не торопясь, нагнулась, сорвала травинку, исчезла за поворотом дороги… Она любит, она сама сказала, что любит… Кого же? Ему захотелось крикнуть: «Кто он?» Но он стоял, как пригвожденный к месту этим нежданным, немыслимым признанием. Она солгала, конечно, солгала. Нет. Не солгала.
— Что с вами, дорогой? — спросила Роза. — Почему это вы обратились в соляной столб? Кого-нибудь встретили? По-моему, я заметила…
— Нет, вы ошибаетесь, — ответил Орельен. — Я к вашим услугам. Возвращаемся в Париж?
LXVII
Когда Адриен Арно оглядывался назад, на свое прошлое, в душе его даже против воли подымалось чувство горечи. Не то чтобы он плохо зарабатывал или перед ним было закрыто будущее. Ему двадцать восемь лет, скоро минет двадцать девять, а это еще далеко не старость; Барбентан помог ему пробить себе дорогу в жизни, выбраться из ямы, в которую он попал после войны в связи с крахом отцовского дела; и теперь Адриен преуспевал, шел к своему счастливому будущему медленно, но верно, мог позволить себе кое-какие разумные развлечения, ибо, живя у родственников, пользовался даровой квартирой; и холеная Изабелла, супруга хозяина дома, была вполне подходящей любовницей, которая, надо полагать, не устроит скандала, если Адриен бросит ее и переедет от них. На своего отца, от которого Адриен не унаследовал ни желтоватого цвета лица, ни тщедушного сложения, он походил лишь умением беречь копейку. Адриен легко довольствовался тем, что имел, даже откладывал кое-что про черный день, время от времени покупал акции «Ройял датч» или «Мексикен игл», и с удовольствием видел, что они подымаются в цене. Однако это не снимало чувства горечи.
Время пройдет, а ты будешь все тем же, останешься все тем же. Зная, что стоишь большего. Когда в Сериане он играл в шары, еще считался наследником «Нувель галери» и царил в основанной им группе «Про патриа», а одновременно — среди молодежи города, казалось, что Адриен Арно непременно отбудет в некое царство, осененное блеском золота; какое это царство и для чего он туда отбудет, где оно, никто сказать не мог… Только, конечно, не для того, чтобы стать в конце концов доверенным лицом у сына старика Барбентана, товарища детских игр, в сущности, далеко не столь блестящего, как сам Адриен, просто весьма усидчивого парня, который, как единодушно считалось, будет вполне достойным преемником отца-доктора и ничем более. Как удивительно поворачивается жизнь! Надо отдать справедливость Эдмону: вот кто действительно умеет устраиваться. И не забывает своих школьных друзей. Что бы сталось без него с Адриеном?