Однако, если бы он, Адриен Арно, имел достаточно средств, он ни за что бы здесь не поселился. Подыскал бы себе жилище в более аристократическом месте, чем улица Рейнуар. Где-нибудь, скажем, на левом берегу. Он задрал голову и, неодобрительно фыркнув, уставился на огромный домище, где жили Барбентаны. Настоящая тюрьма, конечно роскошная, но тюрьма. Да и улица узковата… Пройдет грузовик, и буквально некуда податься…
Вдруг он бросился бежать, прежде чем успел подумать, зачем бежит. Кругом вопили люди. Адриену удалось подхватить на руки почти невесомый сверток кружев и белья, он отскочил от пыхтящего чудовища, но поскользнулся и почувствовал удар… Небо поплыло у него перед глазами, затем он услышал чудовищный скрежет тормозов, ощутил запах пыли и смазочного масла…
Его подняли… Нет, ребенок цел и невредим. Малютка Мари-Виктуар рыдала, гувернантка всплескивала руками в черных перчатках, растерявшийся шофер объяснял что-то полицейскому. Ай! Непереносимая боль в ноге… голова закружилась… он упал… И не мог подняться. Какой-то мужчина в блузе поддержал его за локоть, участливо спросил о чем-то. Адриен стиснул зубы, потом выдавил улыбку.
— Ничего, — сказал он, — боюсь, что у меня перелом ноги…
Он глядел на гувернантку и детей Эдмона. Значит, он спас от гибели дочь хозяина. Опять закружилась голова.
— Да он стоять не может, — произнес над его ухом мужской голос.
— Надо бы его в аптеку отнести, — добавил другой. Но все заглушали женские вопли, должно быть, это вопила гувернантка:
— Но это же мосье Арно! Друг мосье Барбентана! — Она опустилась перед Адриеном на колени, он открыл глаза.
— Ничего, ничего, — пробормотал он, — все обойдется…
— Вы спасли малютку…
Совершенно верно, он спас малютку. Эта мысль его опьяняла: он любил детей. И, к тому же, он был слишком слаб, чтобы сделать надлежащие выводы из этого нового факта, чрезвычайного и решающего.
— Нет, нет, — визжала гувернантка, — только не в больницу! Это друг мосье! Отнесите его к нам! Мадам мне в жизни не простит! Помогите мне…
Кто-то подхватил Адриена под мышки, кто-то осторожно подвел руку под его ноги и тронул ушибленную, Адриен громко вскрикнул.
Трое мужчин, которых он так и не успел разглядеть, потихоньку внесли его в дом напротив. Около лифта произошла заминка. Гувернантка кричала:
— Я сейчас подымусь пешком, приготовлю ему постель, вызову врача!
Боль в ноге стала непереносимой…
Случай, чудесный случай…
LXVIII
Главное, не надо, чтобы чета Вангу догадалась о том, что произошло. Поль Дени с трудом перевел дыхание, вытер носовым платком мокрый лоб. Он бежал, бежал сюда и, как оказалось, бежал напрасно. Его душил целлулоидовый воротничок, пуговица отлетела прочь. Он судорожно проглотил стоявший в горле комок слез. Нет, он не заплачет. Решение не плакать оказалось неожиданно легковыполнимым. Все равно он будет завтракать со всеми… Не может он во время завтрака отсиживаться в этой комнате, где висят занавесочки — белые в красную клетку. Ему хотелось бы остаться здесь, постоять перед открытым шкафом, посмотреть на забытый на туалетном столике пустой пузырек из-под духов, на разбросанные по полу бумажки, на незастланную постель. Закрыться здесь и горевать одному. Но что подумают? Он спустился вниз. Мадам Вангу протянула пришедшую на его имя почту:
— Вы забыли взять письма, мосье Дени…
Ему показалось, что она жалостливо глядит на него. Ну уж нет, извините. Пришло два письма, номер журнала, газета.
— Простите, мадам, ничего, если я сегодня не буду завтракать? Не слишком ли поздно я вас предупреждаю?
— Да нет, что вы, что вы, мосье Дени, какие пустяки…
Раньше срока принес апрель ласкающую, совсем летнюю жару! Сегодня утром Поль, окунувшись в Сену, открыл купальный сезон. Вода оказалась не особенно теплой, совсем не теплой, но какое наслаждение и вода, и травы, и даже грязь на берегу, в которую мягко уходят босые ноги! Солнце уже припекало, и у Поля на груди и на шее, там, где распахнут ворот сорочки, обозначился золотистый треугольник загара. Ему хотелось повести сюда Беренику — полоска берега у самой реки, отгороженная живой изгородью, образовывала закрытый с трех сторон уголок, и здесь можно было, никого не шокируя, принимать солнечные ванны. Он утащил бы у нее английскую книгу: пусть она читает рукопись «Черных прогулок», он их недавно кончил, а Береника знала только несколько отрывков. После купанья приятно было пробежаться по залитой солнцем дороге, спуститься к Мулену… А добежав, он обнаружил пустую комнату и записку всего в несколько строк: «Я ухожу, Поль, миленький мой. Мне так не хотелось причинить тебе боль. Наша совместная жизнь была ошибкой. И длить ее нечестно с моей стороны… Не горюй долго обо мне, постарайся отвлечься, у тебя есть твоя жизнь, твое творчество (помни, что мне нравится все, что ты пишешь), твои друзья… Не оставайся здесь один. Возвращайся к ним. Ты вовсе не так привязан ко мне, как тебе кажется… Менестрель изобретет что-нибудь интересное, на площади Пигаль тебя наверняка ждут новости. Не пытайся увидеть меня. Разве не лучше расстаться вот так сразу, без криков, без сцен, расстаться чисто? Мое решение неизменно. Я уезжаю навсегда, пойми это хорошенько. Мы прожили с тобой вместе около трех месяцев, вместе проводили зиму, вместе встретили приход тепла. И ведь верно, пришла хорошая пора. И мы расстаемся. Я всегда буду с огромной нежностью вспоминать эти три месяца. Не будем же их портить, хорошо? Не криви свои милые, смешные губы. Дай мне жить положенной мне жизнью. Спасибо тебе за то, что ты отдавал мне свою жизнь, все эти месяцы, за то, что ты по-настоящему помог мне в трудную минуту. Сейчас это уже прошло. Теперь я сильна, и я ухожу. Нежно тебя целую.