8. Где лживые грёзы сонмом (как слышно) живут, под всеми витают листами
Босые ноги ступали по холодной лестнице. Кира впервые в жизни ощущала, что это не просто ступени, а дерево, покрытое лаком. Она наслаждалось его прохладой, его гладкой и вместе с тем неоднородной поверхностью с едва заметными желобками, и тем, как дерево прикасается к её ступням, целует рану на пятке, рану, которая уже почти не болела. За окнами дождевые капли с лёгким шорохом пробирались меж ветвями склонившегося над домом вяза, постукивали по окнам. Было сумрачно, солнце ещё не встало, и только первые его лучи отделили прозрачные серые тучи от серой, пока не покрывшейся зеленью земли. Кира не причесалась и не оделась, и когда дошла донизу, села, ладонями провела по ступеням, почувствовала, как дерево нагревается от её прикосновения. Оно было мёртвое и одновременно живое, совсем как она. Совсем как висящая возле лестницы картина.
Кира стала смотреть на полотно. Потом обернулась и в сером свете утра на серо-голубой краске стены увидела золотистый отсвет музейной девушки. Вспомнила, как мягкие руки касались рамы, снова посмотрела на стремящихся к Харону людей, и вдруг увидела себя: с краю, на грани, с лицом, которого почти касался багет. Узнавание было интуитивным, потому что Кира никогда не видела себя в минуты страха, но если бы видела, то поразилась бы тому, как точно всего тремя ударами кисти художник передал бессмысленное, отсутствующее выражение её глаз, маленький рот и безвольно опущенную челюсть. Задержавшись взглядом на своём портрете, она стала всматриваться в другие лица. Все они кричали, и все они были разные. И в этой разности было что-то ещё, что Кира увидела, но не успела осознать, потому что Кирилл вышел в гостиную. В руках у него была гитара, и когда он подошёл близко, она почувствовала, что от него пахнет крепким кофе и копчёной колбасой.
Он не узнал её, когда вошёл. Кира была непричесана, и из её обычно приглаженной головы торчали два клока волос, похожие на чёрные распушённые перья райской птицы. И одета она была по-другому. Вместо широкой, детского кроя пижамы, на ней была длинная футболка с розовым плюшевым медведем, который держал в лапах воздушный шарик в форме сердца. Футболка открывала тонкие Кирины ноги с костлявыми хрупкими коленками и покрытые шрамами руки, а ещё в вырезе были видны краешки острых ключиц и плавный подъём небольшой груди.
Кириллу никогда не нравились такие женщины: похожие на детей, истощённые, хрупкие. Но он почему-то был поражён её красотой, не понимая, что дух его захватило не столько от её внешности, сколько от перемены, приключившейся с её глазами. Они всегда были большими и яркими, ровно такими, как у тётки, но прежде любой смотревший видел в них только туман, бессмысленный и ровный туман. Взгляд её скользил с предмета на предмет, не фиксируясь, не выделяя, не осмысляя, как у тяжело больных людей, у которых нет сил на другую работу кроме как неосознанно цепляться за жизнь. Теперь глаза смотрели и видели, и сразу ожило всё лицо, и стало осмысленным даже положение рук и ног. Она была застывшей и расслабленной одновременно, как вылепленная из глины скульптура.
Кирилл подошёл и сел рядом с ней на ступеньке, пристроив гитару между ног. Она следила за его движениями пристально, как смотрит кошка, настороженная и убеждённая в своём праве смотреть.
— Красивая футболка, — сказал он, смущённый её взглядом.
— Захотелось нового, — хрипло сказала она. — Пижамы уродские. В Диминых футболках не могу. А эту подарили когда-то, но Дима велел никогда не надевать. Лариса подарила, родственница. Поэтому выбрасывать тоже не разрешил. Она странно пахнет.
Кирилл наклонился к её плечу и действительно почувствовал резкий запах, который несут на себе до первой стирки дешёвые цветные вещи.
— Тебе правда нравится?
— Да, — ответил он. — Правда. Я тебе там кофе заварил.
— Спасибо, — она подтянула к животу ноги, упёрлась в них подбородком. На него больше не смотрела, только перед собой, и иногда косила взглядом в сторону картины. Не гнала и не уходила. Тогда он, словно делая прививку от тишины, положил на колени гитару и взял несколько аккордов. Звук дотронулся до её тела и наполнил его приятной дрожью, ощутился предметно, словно существовал так же, как висящая на стене картина.
— Кстати, — сказал он между аккордами, и каждое его слово тоже было как будто аккордом, — ты любишь кофе?