Она хотела ответить «да», или «не знаю», или «всё равно», но промолчала, потому что эти слова стали бы фальшивой нотой в череде его аккордов. Настраиваясь по его музыке, как по камертону, Кира искала верный тон. И чтобы не соврать, наклонилась и принюхалась к нему. Запах колбасы был слишком насыщенным и резким, а кофе — кислым и горьким.
— Нет, — ответила она. — Я думаю, что не люблю.
Она прислушалась. Слова звучали правильно, и интонация была верная, в тон его аккордам. Теперь они не только видели друг друга. Обнюхавшись, как дикие животные, они знали друг друга по запаху. По тому запаху, который не могли перебить ни кофе, ни дешёвая краска.
— А что ты любишь? — спросил он тогда, и гитара подчеркнула и умножила это «любишь», и получилось, что он спрашивает не о бытовом, а о чём-то действительно важном. И Кира, склонив к гитаре внимательное ухо, стала думать о том, что же она действительно любит.
Кирилл отложил гитару, встал, сказал: «Мне пора», — видимо, приняв её молчание за нежелание отвечать. И от того, что он встал и отдалился, Кире внезапно стало страшно и больно, но не так, как было с Димой. Это были приятный страх и приятная боль, они несли с собой наслаждение предвкушения, грядущей встречи, вызывающих восторг качелей, когда падаешь вниз только для того, чтобы взлететь вверх.
Она не хотела, чтобы Кирилл уходил. Ей казалось, что воздух закончится, когда он уйдёт, и даже сейчас дышать становилось больно.
Он не бил её, он её не унижал, он берёг, заботился и защищал, и кто бы он ни был, чего бы ни хотел от неё, Кира готова была отдать за него жизнь.
9. Громким лаем тройным одновременно воздух наполнил
Дождь кончился. Тучи утекли за горизонт, обнажив взошедшее солнце. Кирилл открыл дверь, чтобы выйти, и солнце, отразившееся от мокрой плитки двора, полыхнуло Кире в глаза. Вместо того, чтобы запереть дверь за гостем, она осталась стоять на пороге, щурясь от яркого света, впитывая свежий весенний воздух, и стояла долго, пока ветер не загнал её обратно.
В доме Кира обнаружила, что прихватила солнце с собой. Она закрывала глаза, и огненные кляксы танцевали у неё под веками, а где-то сбоку, на периферии зрения, словно бы мерцала музейная девушка. Этот призрак придавал Кире сил и как будто отодвигал в сторону тёмную фигуру Дины. И это привело к ещё одной странной вещи: позавтракав и переодевшись, Кира не смогла решить, чем ей заняться. Огромный дом, который всегда давал ей столько поводов бояться, что Дина и Дима обнаружат грязь и беспорядок и накажут её, теперь казался чистым.
Она прошла по комнатам и остановилась в гостевой спальне, глядя на подушки. Внутри её головы плыли, сталкиваясь, сине-зелёные шары, и если бы она задалась целью понять, что чувствует, то рано или поздно нашла бы этому слово — удивление. Взятая с этой кровати подушка была как будто первым кирпичиком, вынутым из нависавшей над Кирой стены чужой власти. Стена ослабла. Кира без спросу выкинула чужую вещь, и ничего не случилось. Кары не было. Никто даже не заметил. Но дело было как будто недоделано, и она поняла, почему: она не выкинула подушку, а просто отдала Николаевой. Лихорадочное возбуждение охватило Киру, и она сбежала вниз по лестнице на кухню, за мусорным пакетом, а потом так же стремительно взлетела на второй этаж, в спальню, открыла комод и стала перекладывать в пакет Димино нижнее бельё: трусы, футболки, носки. Пакет быстро надул прозрачные серые бока, пришлось идти за вторым. Кира поразилось, как много у её мужа было вещей. Когда ящики опустели, она кинула сверху две свои пижамы с длинным рукавом.
К мусорным контейнерам Кира всегда бегала быстро, ссутулившись, опустив глаза: дом никогда не отпускал её надолго и, подчиняясь его сумрачной воле, она не смотрела вокруг. Но теперь солнце было в её глазах. Кира вышла на крыльцо с тяжёлыми пакетами в руках и, подняв голову, посмотрела на небо сквозь сплетение ветвей. Вяз, не одетый пока листвой, не мог бороться с яркими стрелами солнечного света.
Выйдя за калитку, Кираа осмотрелась. За высокими заборами — очень разными заборами — видны были только крыши домов, но это были разные крыши, яркие крыши. Дома смотрели разными окнами, их окружали разные стены: тёмные, светлые, кирпич, искусственный камень, штукатурка. И в этих ярких светлых домах жили живые люди, разные люди, может быть, непохожие на тех, которых Кира привыкла видеть вокруг себя. Что-то яркое, кажется — детская игрушка — стояло на подоконнике второго этажа у соседей, но Кира не видела, что именно, предмет расплывался. Кира не придавала этому значения и очень удивилась бы, если бы ей сказали, что она близорука. Её зрение сожрал страх. Чем больше она боялась Дины, тем хуже видела. Туман перед глазами представлялся ей неотъемлемой частью тумана в голове, то есть, естественным положением дел. Иногда, особенно часто это случалось с ней после того, как она ударилась головой о комод в гостевой спальне, Кира не могла увидеть пыли на дальних полках или мусора на полу, но причиной считала то, что она никчёмная, бестолковая, глупая, ни на что не способная. Ей хорошо это объяснили. Ей вбили это в голову.