— Сгорел? — Киру обожгло жалостью.
— Сгорел, — кивнула головой медведица. — Уже вокруг и домов-то деревенских не было, коттеджи одни. Он один в развалюхе оставался, как бельмо на глазу. Дом продавать не хотел. Потом то ли газ забыл выключить, то ли проводка старая подвела — и всё.
Медведица смотрела на Киру в упор, глазами допрашивающего, и если бы не остатки тумана, то Кира увидела бы, что та подразумевает совсем не то, что говорит.
— А для вас всё удачно сложилось. Хороший участок. Удобный. Большой. Ну вот. Пёс во дворе был — вот точно такой же, как эти. Чёрный с белым брюхом, умный. По двору метался, лаял. Но огонь очень быстро разгорелся.
— А вы видели? — спросила Кира. Она не услышала слов медведицы про участок и выгоду, она думала только про сгоревшего человека и, не умея сочувствовать, ощущала его страх и его боль желудком и диафрагмой, как свою собственную.
— Видела, к сожалению, — медведица слегка сменила тон, словно искренность Кириных чувств, изменила её отношение. — Я же напротив. Живу напротив. Вы что, не знаете?
Кира не знала. Она ничего не знала о соседях, не поднимала на них глаз, не видела, не запоминала.
— Я давно тут. Сначала деревенский дом купила. Потом отстроилась, одной из самых первых. А как он выл потом, когда тело увезли, как он выл!
— Пёс?
— Да, пёс. И пропал. А отпрыски его каждый год стали появляться, несмотря на то, что их тут гоняют. Чёрно-белые, большие. Может, себе возьмёте? Вон, какие хорошие. Или боитесь?
Кира неуверенно кивнула, у неё не было ответа на этот вопрос.
— Ну, как знаете, — медведица посмотрела на неё с осуждением. — Дело ваше.
— Вы простите… — Кире хотелось оправдаться, но она не знала, что сказать.
— Да что — простите? Я же не осуждаю, — сказала медведица осуждающим тоном.
10. В горькой печали надежда ей всё ещё тешила душу
Дом звал её опять, будто только дал поблажку, отпустил ненадолго, но Кира сопротивлялась, стояла во дворе, глядя на чёрные ещё газоны, и вдруг вспомнила совсем другую черноту: угольную, мажущую, страшную. Перед свадьбой Дина взяла её с собой смотреть место, где будет стоять их с Димой собственный дом, её подарок. Это снова было время без тумана, потому что с Димой, с его резкими поцелуями, с его деловитыми, словно по расписанию происходящими ухаживаниями, была связана Кирина надежда на другую жизнь. Поняв, что Дина отпускает её от себя в другую семью, Кира стала мечтать о том, что всё изменится: не будет больше слов, которые заставляют сжиматься от стыда, и физической боли. Да, Дима был резким, был холодным, но до свадьбы он не ударил её ни разу. Ему было наплевать на Киру, и она молилась о том, чтобы так же равнодушно он относился к ней и дальше.
И потому в день своего первого приезда в этот посёлок Кира чувствовала себя счастливой. Рабочие расчищали место под будущий фундамент, растаскивали горелые растрескавшиеся брёвна, лопатами сгребали истлевшее и спаявшееся в комки свидетельство чужой жизни, и как ни старалась она ступать осторожно, всё равно запачкала брюки и, почему-то, тыльную сторону ладони.
— Свинья, одно слово, — сказала ей безупречная, как всегда, Дина. А Дима ничего не сказал, стоял рядом и молча смотрел на рабочих. И если бы Кира умела понимать такие вещи, то она бы поняла, что у него не было нужды говорить, потому что они с Диной были одно целое.
Художник, чья картина висела в гостиной, умер здесь, у неё во дворе, и здесь выл, провожая его, пёс, чёрный с белым, как сажа и пепел. Она заплакала бы, если бы могла. Но вместо слёз пришло воспоминание о мокрых носах, тычущихся в ладонь, живое и яркое, как будто носы в её ладони были прямо сейчас.
Кирилл вернулся рано как никогда — около шести. Было ещё совсем светло, Кира только начала готовить ужин. Он вошёл на кухню и поставил на стойку бумажный пакет, откуда достал бутылку вина и два граната:
— Это тебе. Или ты не любишь?
Кира пожала плечами, она не знала. Вина ей не наливали, словно она до сих пор оставалась ребёнком, сидящим за взрослым столом. Гранаты Дина считала грязными, их сок не отстирывался с одежды, долго оставался на пальцах и под ногтями, и Кира уже не помнила их вкуса, если вообще когда-нибудь ела. Кроме того, они действительно выглядели грязными. Их кожура не была гладкой и красной, как на картинке, она оказалась сморщенной, подвядшей и блёклой, с жёлтыми пигментными пятнами, как на старческой коже. Но когда Кирилл разломил первый фрукт, зёрна блеснули изнутри рубином, капли сока окропили стойку. Запах был тонкий и терпкий, едва уловимый. Пальцы Кирилла тоже окрасились соком, и он слизнул его, улыбнувшись. В этом его движении было что-то животное и притягательно-прекрасное. И сам гранат был чудом: старым снаружи, молодым и прекрасным внутри.