Дина, бывшая в то время студенткой первого курса, со свойственной ей резкостью тут же сказала, что бросит строительный факультет и найдёт денежную работу. Не дожидаясь ответа сестры, стала спрашивать по знакомым, и тут же нашла место крупье в казино. Хозяин смотрел на Дину маслянистыми глазами, оценивая большую грудь, узкую талию, чёрные блестящие глаза, и предлагал приличные деньги.
Но Алина сказала «нет», мысль о том, что она и её дочь будут сидеть на шее у ребёнка, который совершенно не обязан содержать их, жгла её невыносимо. Кроме того, работа крупье казалась ей сомнительной, опасной. И тут женщины с прошлой работы позвали Алину челночить.
Ездили в Москву, на Черкизовский, сутки — туда, сутки — обратно, день там. Девочки оставались вдвоём, Кире было семь, Дине — девятнадцать.
Мир без мамы стал холодным, обрёл странные, пугающие черты. Пространство и время больше не были такими, как раньше, они исказились, они ускользали. Утра потемнели. В первый же день Дина растолкала её и сказала, что если Кира не успеет собраться, пойдёт в школу одна. Полусонная, растерянная, она лихорадочно чистила зубы, приплясывая на обжигающе холодной плитке ванной. Яичница оказалась остывшей, с противной склизкой плёнкой сверху и пригоревшим краем, привкус которого Кира чувствовала потом весь день. Причесала её Дина быстро и плохо, взмахивая расчёской, как мясницким ножом. Хвост получился кривой, хлипкий, окружённый петухами.
Ни улыбок, ни ласковых прикосновений — только раздражение и отрывистые злые фразы. А когда пришла пора надевать колготки, Кира почувствовала отчаяние. Ах, если бы она знала, каким уютным, родным и безопасным покажется ей маленькое детское отчаяние из-за тугих, вертлявых колготок всего через год, она бы стиснула зубы и не стала плакать. Но она разрыдалась, потому что стрелка на часах неумолимо ползла к восьми, а колготки закручивались вокруг ноги, и ничего с этим нельзя было сделать.
Дина тянула её в школу за руку, холодный ветер бил в лицо, ноги было трудно переставлять из-за перекрученных, кое-как натянутых колготок, школьный рюкзак, невероятно тяжёлый, тянул назад, немилосердно давил на плечи. Кира хлюпала носом, слёзы текли по её щекам, а потом она разозлилась. Выдернула ладонь из Дининой руки и крикнула на всю улицу:
— Ну хватит! Перестань! Хватит меня дёргать!
Если бы Дина раскричалась на неё в ответ, кажется, ничего плохого бы никогда и не произошло, они просто стали бы ненавидеть друг друга и ненавидели бы, пока не разъехались, но Дина сказала совершенно спокойно, тоном взрослой, понимающей, как устроена жизнь, женщины:
— Ты же понимаешь, что я ничего вам не должна, да? Ничего. Я не обязана кормить тебя, вести тебя в школу — тем более что у меня пара начинается через пятнадцать минут, я уже опоздала. И если ты ещё раз позволишь себе говорить со мной в таком тоне, я уйду от вас, устроюсь на хорошую работу, сниму квартиру и буду жить, как мне хочется. А мама твоя работать не сможет, потому что сидеть с тобой будет некому. У вас закончатся деньги, тебя заберут в детский дом, а от голода твоя мама умрёт.
Кира открыла рот, чтобы крикнуть что-нибудь злое в ответ, но последние два слова, которым она, казалось, поначалу не придала значения, не желали уходить из её головы. Такие маленькие вначале, они росли, росли, и очень быстро, за долю секунды, заняли всю голову и стали душить Киру изнутри. Она ничего могла сказать, не могла дышать и почти ничего не видела. Мир погрузился в серую вату, и редкие предметы, которые всё ещё можно было рассмотреть сквозь неё, отодвинулись куда-то далеко. Кира смутно понимала, что в этих словах есть что-то неправильное, нелогичное, но они были так страшны, что парализовали её волю, лишили способности думать.