И именно сегодня их с Алиной задержали. Встав из-за стола, Дина взяла Киру за руку и повела за собой, в кабинет — огромную комнату, где над просторным письменным столом, сработанным крепостными крестьянами в начале восемнадцатого века, висел в простенке между окнами портрет помещика Салтыкова. Салтыков владел когда-то и столом, и сработавшими его людьми, и художником, написавшим портрет, Сержанцевым. Для изображения помещика художник выбрал тончайшие оттенки коричневого и охру, которые могли бы дать образу ощущение тепла и мягкости, но создавали, напротив, ощущение холодное и приглушённо-мрачное.
Салтыкову на портрете было около пятидесяти лет. Он был мужчиной грузным, но не толстым, выглядел не старым, и только овал его лица, очевидно, когда-то чётко очерченный, стал расплываться и мягчать. Волосы на голове Салтыкова поредели и выцвели и были уложены так, чтобы прикрывать довольно обширную уже лысину. Нос картошкой, не длинный, но и не маленький, делал его похожим на какого-нибудь доброго Диккенсовского дядюшку. В общем, с первого взгляда, Салтыков казался приятным человеком средних лет, однако талант Сержанцева позволил показать много больше. Он был живым, этот портрет, и, подчеркнув одни черты, говорил внимательному зрителю о других. Приглядевшись, можно было заметить кости черепа, хищно выступающие под немолодой, чуть обвисшей кожей, резкие скулы и острый подбородок. Из-под высокого лба, который, казалось, должен был говорить об уме, смотрели маленькие глаза, спрятанные под обвисшими веками, карие в тон фону и накинутому на плечи плащу, и всё же выделяющиеся, цепкие, следящие за зрителем, куда бы тот ни встал. Губы помещика за пятьдесят лет не потеряли яркости и чётких очертаний, мало того, напротив, приобрели привычку складываться определённым образом, будто застыли высеченным в камне памятником брезгливости и презрению. Нижняя была тонкой, натянутой. Над ней главенствовала верхняя, изогнутая причудливо, словно богатырский лук. Уголки губ были приподняты, будто Салтыков хотел улыбнуться, но жёсткие глаза подсказывали, что это не улыбка, а судорога, вызванная постоянным напряжением, сопротивление древка, к которому крепится мучительно натянутая тетива нижней губы. В картине Сержанцева было что-то Венециановское: мучительная, бурная эмоция, которая хочет прорваться из-под обманчиво спокойной внешности.
Холодный взгляд Салтыкова Сержанцев дополнил странным жестом. Салтыков придерживал полу длинного коричневого плаща, словно хотел переступить через грязь, и самому ему, наверняка, льстил этот почти естественный жест, который позволял рассмотреть его холёную, крупную, почти не постаревшую руку, его длинный указательный палец, распрямлённый будто бы случайно. Однако, вместе с тем, поднятая ладонь, такая бледная на тёмно-коричневом фоне, выдавала человека, привыкшего указывать, приказывать, повелевать, выдавала жесточайшее напряжение внутри при показной расслабленности снаружи, показывала самодовольство и самовлюбленность.
Картина была подлинной. С советских времён она хранилась в маленьком районном краеведческом музее, где висела в главном и единственном зале вместе с прялкой, резным комодом и целым рядом других ничем не примечательных экспонатов, которые встречаются в каждой незначительной коллекции. Сержанцевым гордились. В советское время картину не переводили в музей покрупнее, чтобы не обеднять село, и так обделённое памятниками культуры. В перестройку было не до этого. Но потом на картину положили глаз как сотрудники областного музея, так и Дина, которая занялась генеалогическими изысканиями и выяснила, что изображённый на портрете местный помещик Салтыков является её предком. Пока областной музей собирал документы и вёл длительную переписку с обиженными районными коллегами и комитетом по культуре, Дина, не долго думая, подбила «мальчиков» и однажды ночью они просто вынесли портрет из чахлого деревянного домика, в котором не было ни охраны, ни сигнализации, а были хлипкие картонные двери, которые Костя легко выбил ударом ноги.