Бросили в машину целлофан, в котором хранилась в багажнике запаска, усадили на него Алину, привезли в гостиницу. Сняли номер, отмыли, одели в гостиничный халат, снабдили тампонами из круглосуточной аптеки, накормили. Утром Дина купила ей одежду.
Наверное, если бы Алина тогда и правда сошла с ума, всё было бы легче, было бы понятнее и проще. Но она оправилась: отпилась, отъелась, почувствовала себя в безопасности. Окончательно её сознание прояснилось, когда Дина вложила ей в руки целлофановый пакет, в который завёрнуты были деньги, сумма, достаточная для того, чтобы купить новый товар, раздать долги и продержаться на плаву какое-то время.
Алина воспряла духом. Она почему-то подумала, что её поездки прекратились, что Дина выросла и будет решать всё сама. После Московских приключений доказывать свою состоятельность и своё старшинство оказалось вдруг не так важно. Однако через две недели Дина спросила её за обедом:
— Надеюсь, на этой неделе ты поедешь?
— Но я… — забормотала Алина, — я…
— Нет, ну, конечно, — строго сказала Дина, — я могу бросить политех и начать работать.
— Но я думала, у тебя есть деньги…
Дина проигнорировала её вопрос, сказала:
— Собирайся. Жить-то нам как-то надо.
Конечно, Алина поехала, но на сей раз не одна. Липкий, отвратительный страх стал постоянным её спутником. Она боялась всего: быть обкраденной, избитой, изнасилованной. Боялась спать в поезде, потерять сумку в московской толпе, стать жертвой рыночных карманников. Она теперь держалась других челноков, никогда не оставалась одна, и боялась потеряться, как маленький ребёнок. Ничего плохого с ней больше никогда не случалось, но чем дальше всё шло хорошо, тем больше она боялась, каждое хорошее событие, каждое счастливое совпадение воспринимая как затишье перед бурей. Если бы ей разрешили жить дома, найти стабильную работу, всё было бы хорошо. Но она челночила ещё три года, и за это время страх съел её изнутри.
— Ты знала, что со мной происходит, и ничего не сделала, — сказала Кира. — Тебе было на меня наплевать.
Одна-единственная слеза, похожая на стариковскую, непроизвольную, образовавшуюся не от грусти, а от каких-то физиологических причин, скатилась из закрытого глаза Алины.
— Если ты — мать, — прошептала Кира, — ты обязана сделать для ребёнка всё. Чего бы это ни стоило.
— У тебя нет детей, — жалобно шепнула Алина в ответ. — Ты не поймёшь.
— У меня был ребёнок, — тихо ответила Кира. — И я убила его, чтобы он не мучился, как я. Я бы хотела, чтобы моя мама сделала для меня то же самое.
22. Ахнули тяжко от вопля бессмертного темные бездны
Поужинать так и не получилось, Алину пришлось везти в больницу. Кире сначала показалось, что она задремала после её слов, и Кира тогда села за стол и замерла, ссутулившись, глядя на белую скатерть, выжидая, когда вернутся остальные, когда закончится ужин и можно будет идти домой. Она снова жалела о том, что голова у неё ясная, а чувства — острые. Руки её обхватили тощий, с едва наметившейся кожистой складкой, живот. Она баюкала своё нерождённое дитя, своего сына — она думала о нём как о сыне, хотя наверняка знать, конечно, не могла. Это был единственный раз в её жизни, когда мотор «жить-жить-жить» не завёлся, чувство самосохранения выключилось, и не было страха. Она теперь точно знала, что так бывает только от огромной любви, потому что, поняв, что беременна, ощутила небывалое счастье и небывалую любовь.
Испугалась ли она тогда, что её маленький, её родной человек будет такой же жертвой, как она сама? Она хотела думать, что да. Но на самом деле больше всего она боялась того, что он станет чудовищем, как его отец. И тогда она встала с кровати — это было глубокой ночью, не сразу после осознания, но после того как она разрешила себе несколько часов быть счастливой — и стала одеваться. А когда он, приподняв сонную, с отметинами от подушки голову, спросил, куда она, нахрен, пошла, ответила, что уходит от него навсегда. Она знала, что ей не дадут уйти, в этой семье никого никуда не отпускали, вся она держалась на своих странных, уродливых сплетениях; но на несколько секунд Киру захлестнула волна сладостного страха в предчувствии того, что она сейчас действительно оденется и выйдет из дома в тёплую июльскую ночь, в никуда, окажется без денег, без работы, без жилья, но зато с ребёнком, ради которого она готова была сделать что угодно. Но он догнал её в дверях спальни, и бил её, она знала, что так будет. Их общая с ребёнком кровь брызнула на пол, и она оттирала её сама три недели спустя, уже после того, как врач сказал, что детей не будет больше никогда, и все вздохнули с облегчением.