– Ну? – грозно спросил Матухин. – Что смешного нашел?
– Тебя, – беззлобно сказал Ять, повернулся спиной к представителю власти и, пошатываясь от смеха и слабости, пошел со двора. Темнело, и в густеющей синеве все ясней, становилась сказочность происходящего. Разумеется, ничего подобного нет и быть не может. И конечно, я не пойду ни в какой Петроградский совет. Я обожаю преодолевать препятствия, но лишь тогда, когда воздвигаю их себе сам, – я готов грянуться оземь и обернуться кем угодно, но не по твоему мановению, товарищ Матухин. Слава Богу, мне есть еще куда пойти, – и разрази меня гром, если я хоть на миг допускаю, что над этим моим прибежищем властна хоть какая-нибудь из властей.
– Давно поджидаю, – сказал Клингенмайер. – Присесть прошу. Представьте, сегодня гадал по книге Тиволиуса, и смотрите, какой катрен открылся: я предпочитаю соловьевский перевод, хотя орловский, говорят, точней: «Гвоздь, молоток, кремень, сова, дворовый волк попрал права, вернулся друг, глава как снег, готовы пища и ночлег». Нет, что вы ни говорите, а Тиволиус превосходит Нострадамуса настолько же, насколько гадатель превосходит историка. Я только не совсем понимаю, что бы значило «дворовый волк попрал права»…
– Это самое точное, – кивнул Ять. – Я потом расскажу вам.
– Конечно, конечно.
– Мне, напротив, непонятно про «гвоздь, молоток, кремень, сову»…
– Это просто. Первая строка каждого катрена определяет не события, а, если угодно, главные элементы, духовную атмосферу происходящего. Кремень – вероятно, вы, сова – я в своем затворничестве, а гвоздь с молотком… ну, это вещь очевидная.
– Очевидная.
Ять блаженствовал в кресле за хрупким деревянным столиком. Клингенмайер священнодействовал с отварами и настоями, горели свечи, потрескивало пламя в маленьком камине. Какое счастье, что Клингенмайер был в лавке, а не на квартире! Как вовремя всегда был открыт его таинственный магазин! Собачьим чутьем Ять нашел место, где будет ему ночлег, где будут ему рады, – и сразу лишился сил, словно достиг наконец цели долгого пути.
– Расскажите, Фридрих Иванович, что тут без меня делалось.
– Ничего не делалось, Ять, в том-то и страх. Все выжидают, а первым никто не бросится; но чем дольше ожидание, тем ужасней может получиться потом.
– А про Елагинскую коммуну что-нибудь слышали?
– Как не слышать, ее тут закрыть хотели, но пока не вышло. К ним многие ходят, там чуть не клуб… Ну, раскол – это еще при вас.
– При мне.
– Пейте чай, это бомбейский, мне позавчера прислали.
– Так почта действует?
– Не всякая, – уклончиво ответил Клингенмайер. – Правительство переехало, столица теперь в Москве – к этому, впрочем, триста лет уже шло. К чему азиатской стране европейская столица? Наилучшим вариантом было бы разделение, и до этого еще может дойти: когда не могут поделить власть, надо делить страну. Подобный путь предложил Грозный – возьмите опричнину; но у этих вряд ли хватит ума… Петроград теперь ничей, совершенно ничей. Но так ведь, согласитесь, и интересней – только в паузах стоит жить; перелома я ожидаю не раньше мая. Скажите лучше, где были вы.
– Я – в Крыму, там интересно… было, – добавил Ять, с наслаждением отпивая большой глоток крепчайшего чая, слабо пахнущего таинственными пряностями, цветами, джунглями. – Теперь немцы, и вряд ли что-то осталось от всего этого двухмесячного карнавала. Четыре власти поменялись, потом началась кровь… а теперь, вероятно, орднунг.
– На юге всегда все быстрей, – подтвердил Клингенмайер.
– Кстати! – Ять порылся в кармане и извлек альмекский сувенир от Зуева. – Вот ведь: так и протаскал с собой все время. Не хотите в коллекцию? Клингенмайер хищно схватил дудочку.
– Откуда это у вас?
– Подарил один специалист по древней истории Крыма. Что, редкость? Клингенмайер поднял глаза на Ятя.
– Думаю, вы не представляете истинной ценности этой вещи.
– Очень может быть, – легкомысленно кивнул Ять. – Но обмен в любом случае получился равноценный.
– Что вы дали за это? Собиратель был подозрительно серьезен.
– Случилось так, что моя невеста уехала с ним.
– Вы наверное знаете, что она уехала?
– Лично не провожал, но имею все основания думать так.
– Надо было, конечно, удостовериться лично, – Клингенмайер нахмурился. – Хотя… Как давно она у вас?
– Дудка? Недели две..
– Гм. Предвестие странное, чтобы не сказать более… Посмотрите-ка на это. – Клингенмайер распахнул шкаф, где лежали у него самые бесполезные и необъяснимые древности, и извлек еще одну дудочку из сухого белого дерева, похожего на кость; он легко соединил их и с осторожной нежностью подул. Звук получился неожиданно богатым, низким, едва ли не виолончельным.
– Что это? – заинтересовался Ять.
– По-хорошему, – с тою же серьезностью проговорил Клингенмайер, – того, кто дал вам эту вещь, надо из историков разжаловать… не знаю даже куда. Одна надежда, что невеста ваша быстро превратит его в карманного вора. Видывал я невежество, но такое… Это альмекская флейта второго века, один из пяти описанных экземпляров. Судя по тому, что об остальных четырех вот уже лет сто ни слуху ни духу, – у вас последняя.
– Вы знаете об альмеках? Клингенмайер презрительно фыркнул.
– А вы грамоту знаете?
– Простите, я не думал, что это так… фундаментально.
– Фундаментально… История, Ять, не одна, и покуда все эти ваши коллеги, начитавшись Пинкертона, ищут мировой заговор – заговор вот он, под носом, только никто не хочет его видеть. Есть две истории – одну знают все, другую пишут избранные. Мы осведомлены о таких вещах, какие ни одному университету не снились, но ведь их публиковать – бессмысленно: загрызут тут же. Кто поверит в альмеков, ежели альмеки не вписываются ни в какую теорию? Однако они были, и свидетельства раскиданы по всему миру. Беда, если драгоценная вещь попадет в руки профана: сколько раз я писал – строже, строже блюдите тайну!
Если даже Клингенмайер фантазировал – это было милосердно: он сумел блистательно отвлечь Ятя от его забот. Но, скорее всего, он, как и Грэм, верил в легенду, творимую на глазах собеседника. Впрочем, чем черт не шутит – сегодня Ять не поручился бы ни за какую истину.
– Трагедия альмеков, – продолжал собиратель древностей, – случилась из-за того, что один из жрецов – полное его имя долго произносить, а краткое оскорбит его память, – приказал разъединить флейты. О точном их числе сведения расходятся: по одним источникам – двадцатьшесть, по другим – тридцать одна, – но разъединение их, по альмекским меркам, было… с чем бы сравнить?
– Отмена орфографии, – кивнул Ять.
– Что вы! Жрецу в голову бы не пришло ничего подобного. Дело в ином: он хотел многократно усложнить ритуал встречи восхода… но это усложнение, видимо, оказалось критическим. А может быть, он просто нарушил древнее табу, смысл которого забылся: нельзя разъединять флейты! И вот вам: с четвертого века пошла неуклонная деградация. К восьмому-девятому от могущественной страны в благодатном краю уцелели жалкие поселения…