– Четвертый этаж, – с неудовольствием буркнул охранник. В Смольном, во время недолгих наездов в Петербург, Чарнолуский занимал теперь скромный кабинет, в котором прежде обитал товарищ Воронов. Ять сразу узнал это жалкое квадратное помещение; секретаршу Чарнолуский немедленно услал. Он гостеприимно встал навстречу Ятю, однако нельзя было не заметить, что в его движениях и интонациях сильно прибавилось сановитости.
– Добрый день, добрый день. Ну что, где вы? Отчего так давно не обращались? – Прежде, конечно, он сказал бы «не заходили».
– Александр Владимирович, – стараясь не смотреть на него, сказал Ять. – Я пришел просить вас… о содействии. Не можете ли вы мне устроить… я понимаю, конечно, что не имею никакого права вас обременять, и все-таки – нельзя ли похлопотать о моем отъезде?
– Куда вы хотите выехать? – с готовностью поинтересовался Чарнолуский.
– Я хотел бы выехать за границу, – отважился наконец Ять и только после этого поднял глаза на наркома; пришел черед Чарнолуского отворачиваться и избегать прямого взгляда.
– Но почему же так сразу? Я понимаю, конечно, – Чарнолуский ткнул в окно, – что там много чего делается… не так, как хотелось бы. Вам бы в Москву перебраться, честное слово. Тут товарищ Апфельбуам… несколько переусердствовал в закрытии газет и раскрытии заговоров. – Он и тут не мог освободиться от привычки каламбурить в манере провинциального фельетониста. – Но нельзя же за гримасами не замечать… сегодня уже вполне очевидно, что большая часть интеллигенции работает с нами, что рано или поздно, как вот Ильич сказал недавно, – он не мог не подчеркнуть знакомства с Ильичём, – всех Архимедов перетянем и землю сдвинем… Подождите, вы где служите сейчас? Мы подыщем вам нормальную работу, я лично… в аппарате… нуждаюсь в пишущих людях.. Надо заново ставить на крыло газетное дело, нам нужны публицисты старого закала, но свободные от предубеждений, – вы подходите идеально!
Чарнолуский собрался уже развернуть перед Ятем сверкающие перспективы нового газетно-журнального дела, однако Ять прервал его:
– Я хочу вам сразу сказать, Александр Владимирович, что воспевать новую жизнь не смогу. Я ни в чем не обвиняю вас лично и всю вашу власть, Боже упаси… но для меня эта новая жизнь началась с убийства двух десятков моих друзей и единомышленников. Это было сделано, конечно, не по чьему-либо приказу, но безнаказанность убийцам гарантировала именно та самая новая жизнь. – Он знал теперь, что надо сказать все; трусости в этом разговоре он уже никогда себе не простил бы. Чарнолуский уставился на него в крайнем изумлении.
– Виноват, вы о каком убийстве говорите? Если Кронштадт, то ведь там не мы стрелять начали…
– Вы прекрасно знаете, что Кронштадт тут совершенно ни при чем. Я говорю об убийстве двадцати человек из Елагинской коммуны, последних, кто там оставался пятнадцатого мая.
– Виноват, виноват, – забормотал Чарнолуский. – Какое убийство? Какой Елагинской коммуны? Елагинская коммуна, сколько помню, благополучно разошлась после неудачной демонстрации и этой… как же ее… свадьбы! Мне об этой свадьбе в свое время Хламида все уши прожужжал – вот, мол, прообраз будущего союза всех писателей, единение во имя культуры… Вы кого имеете в виду?
– Я имею в виду Казарина, – раздельно произнес Ять. – Я имею в виду Борисова, Алексеева, Льговского, Извольского, Краминова, Ловецкого, Горбунова, Долгушова… всех, кто там оставался к утру. Пришли вооруженные люди и положили всех. В коммуне ждали этих людей, но не ждали, что они придут с ножами. Думали – будет обыкновенный разгон.
– Какой разгон?! О каком разгоне вы говорите?! – Чарнолуский вскочил и забегал по кабинету. – Казарин, по моим сведениям, умер в июле от воспаления желчных протоков, в Семеновской больнице… я лично деньги на памятник выделял, не помню только, где именно похоронили. Льговский на фронте, Борисов в Гельсингфорсе, о Краминове сведений не имею, но смею вас уверить, что он целехонек. И потом, почему разгон?! С чего вы вообще взяли? Я не понимаю, как с вашим умом, верить всем этим домыслам! Никто никого не собирался разгонять! А вы знаете, кто вообще писал все эти доносы на Елагинскую коммуну? – Он хитро подмигнул Ятю. – Это умора, ни за что не поверите. Я ведь регулярно получал сообщения от некоего доброжелателя. Прямые доносы: что там вертеп и чуть ли не штаб восстания. А потом, вообразите, в августе месяце умирает профессор Хмелев, и все оставшиеся от него бумаги – в том числе проект нового курса русского языка, над которым он все работал перед революцией, – попадают ко мне же, в комиссариат образования. Специально из Питера доставили. Смотрю – и что же вижу?! Знакомые все лица! Он даже почерка не менял! Вообразите, каков иезуитский расчет: нарочно на своих же доносил, чтобы мы из берегов вышли!
– А Оскольцев? – спросил ошарашенный Ять. – А Працкевич?
– Какой Оскольцев? – переспросил Чарнолуский. – В коммуне не было никакого Оскольцева…
– Верно, не было. Это товарищ министра иностранных дел во Временном правительстве, он пришел на свадьбу.
– Всех министров и товарищей министров освободили в мае.
– Я знаю, но его там зарезали на моих глазах!
– Опомнитесь, голубчик! – Чарнолуский комически воздел к потолку короткие ручки. – Кто его там зарезал? Борисов?
– Пришли вооруженные люди, – упрямо повторял Ять. – Никаких сомнений относительно их намерений быть не могло. Они пришли, чтобы убить всех.
– Ну, не знаю, кого они там убили, только Працкевича я никакого не знаю и об Оскольцеве ничего не слышал. А вот господин Ловецкий подвизается теперь в газете «Воля России», которую издают при штабе генерала Краснова. Мне экземпляр прислали, в Москве имеется. Покажу, коли заинтересуетесь. Даже псевдонима не поменял – Арбузьев и Арбузьев. Все-таки двуличие неистребимо, не находите?
– Как же он туда попал?
– Ну, как уж он туда попал – не знаю. Однако вы видите теперь, что все эти разговоры о разгоне, о гибели. Хмелев – так и вовсе прямой провокатор… Ну что, раздумали вы уезжать?
– Нет, – помолчав, ответил Ять. – Я видел своими глазами… я не сошел еще с ума. Но если даже убитых было только двое, а остальные каким-то чудом и уцелели, – не знаю, я все-таки привык верить вам, – места в новой России я себе не вижу. Писать мне не для кого и не о чем, и вы сами убедились, что я плохой союзник. Я трус. Я не понимаю, зачем вы брали власть, никогда не полюблю Маркса и никогда не научусь говорить с вашими новыми людьми. Александр Владимирович! Ей-Богу, отпустите меня!
– Я вижу, вас теперь не уговоришь, – Чарнолуский подобрался и заговорил жестче. – Если человек так себя накрутил, его никакие аргументы не возьмут. Что же, если не хотите ко мне в Москву – все-таки подумайте еще недельку, потом известите меня письмом о своем окончательном решении, – не беспокойтесь, ко мне вся почта попадает сразу, – и если не передумаете, я дам вашему делу ход. Полного успеха не обещаю, но слово замолвлю. Тогда явитесь в министерство иностранных дел Северной коммуны – это на Миллионной, – и вам будет оформлен заграничный паспорт. Вы куда хотите ехать?
– Мне все равно куда.
– Ну, решим. Нас признают через пень-колоду, пока проще всего выехать в Гельсингфорс, а уж через Финляндию попадете, куда надумаете. Но все-таки неделю я вас прошу поразмыслить… согласны?
– Согласен, – встал Ять. – Только, прошу вас, помните обещание.