– Как… что же это! – забормотал старик. – Это же моя, моя мысль! Все украдено!
Он беспокойно озирался по сторонам, снова и снова перечитывал газету (в которой не было уже половины нужных запятых), шевелил губами, топтался на месте. Шок был слишком силен. В декрете ни разу не упоминалось его имя. Надо было немедленно к кому-то идти, чего-то добиваться. Три дня он выяснял, кто в новом правительстве отвечает за науку, еще три дня передавал через матросов письма и записки, но никак не мог попасть к министру. В конце января началась катавасия с каким-то убийством, и только тридцатого Борисоглебский застал наконец министра (он назывался почему-то на французский манер комиссаром) на месте. Матросы сжалились над стариком и провели на четвертый этаж, в приемную с бильярдным столом.
– К вам, Александр Владимирович, – сказала бледная секретарша.
– Борисоглебский, – назвался старик за ее спиной.
– Борисоглебский?! – воскликнул чернявый молодой человек, вальяжно сидевший в кресле у комиссарского стола. – Вы здесь, вы не в Ростове?
Он вскочил и подбежал к новому гостю.
– Я давно здесь, – пробурчал старик. – Мне нужно видеть комиссара.
– Это я, – произнес приятный, но легкомысленный с виду мужчина лет сорока. – Я получил ваше письмо, товарищ Борисоглебский, и сожалею, что не мог вас принять сразу. Всю эту бюрократию искореним, дайте время. Прошу вас.
– Да вы знаете, кто это?! – радостно воскликнул чернявый. – Воистину – на ловца и зверь! Это же автор «Орфографии будущего», он первый высказал эту мысль!
– Вот видите, – еще шире улыбнулся комиссар. – А мы реализовали. Очень, очень рад.
– Это все так, – сказал Борисоглебский. – Однако второстепенно. Я закончил, видите ли, главную книгу свою. В сравнении с нею идея орфографии – частный случай, не стоящий внимания. Я полагал бы нужным эту книгу издать, и если мне за отмену орфографии причитается какой-то гонорар или вознаграждение, я не знаю, что у вас принято, – я просил бы мне ее выдать, эту сумму, потому что я издержался. Да, издержался. И я просил бы издать. Рукопись со мной.
– Вы где остановились? – учтиво спросил комиссар.
– Я живу в гостинице у Финляндского, в «Атласе»…
– И прекрасно! – повторял поклонник, представившийся Льговским. – Вы нам как нельзя кстати, как нельзя… Вы, Федоров и Мельников – отцы новой философии. Вы читали Федорова?
– Федоров – сумасшедший, – буркнул Борисоглебский. – Воскрешать покойников, заселять звезды… Есть еще один сумасшедший в Калуге, он тоже все про заселение звезд…
– Кто? Я не знаю, – заинтересовался Льговский. – Фамилию не помните?
– Да вот еще, буду я помнить всякую чушь. Комиссар вежливо рассмеялся.
– Ну, ничего. Перебирайтесь к нам. У нас футуристическая коммуна. Новая власть помещение дала, на Крестовском. Только что, на ваших глазах, окончательно решили вопрос. Ну, это знак, Александр Владимирович. Я говорил – случайным такое совпадение быть не может. Напомните мне ваше отчество, – обратился он к Борисоглебскому.
– Константинович, – мрачно ответил тот. Ему не нравилась вся эта суета, многословие – солидности не было. Свистульки, ничего не поймут. Для этих ли он тратил жизнь?
– Григорий Константинович тоже будет с нами. До завтра, до открытия, я его поселю у себя, а завтра переедем. Очень прошу вас быть.
– Буду, конечно, буду! – улыбался Александр Владимирович.
– Вам бы сразу с этого начать, – уже серьезнее сказал Льговский. – С футуристов. Вы свое сделали, теперь мы сделаем свое. Ну, спасибо, ждем завтра в шесть. Прошу, Григорий Константинович, – идемте ко мне, там обо всем и поговорим.
– Но рукопись, – не очень уверенно обратился Борисоглебский к комиссару.
– Завтра все и решим, – кивнул комиссар. «Свистульки, свистульки, – думал Борисоглебский, спускаясь по лестнице. – Черт знает что».
– Лучшего момента, чем сейчас, не найти, – обернувшись к нему, полушепотом сказал Льговский, спускавшийся впереди. – Вы понимаете, что пришло наше время? Сумасшедший, подумал Борисоглебский.
Крестовский остров, второй по величине среди невских островов, получил свое прозвание благодаря двум аллеям, крест-накрест его пересекавшим, и с начала века был особенно любим дачниками. Это был уж не город, а пригород – сырая, цветущая дачная местность, усаженная соснами и разгороженная на аккуратные наделы. Дачи тут были небогатые, двухэтажные, уютные; близ моста, соединявшего Елагин остров с Крестовским, выстроил себе летнюю резиденцию видный распутинец, чуть ли не правая рука всесильного самозванца, Алексей Прилукин.
Прилукин был личность известная, уважаемая и дружно ненавидимая. Его слова было довольно, чтобы погубить или вознести. Он любил поиграть в мецената, собирал у себя в летнем дворце изысканную публику, щедро угощал и сообщал на ушко сенсационные, большею частью выдуманные детали дворцового быта. Чего ради устраивает он свои сборища – не понимал никто, да Прилукин и сам не знал хорошенько. Может, желал добиться признания бывших коллег (он сам начинал как поэт, издал сборник «Вечерняя нега»), может, уставал от общества Тришки и его прихлебал, а всего вероятнее, смотрел на то, как петербургские литераторы уписывают его закуски, и думал, что какой бы дрянью все они его ни считали, а нет такого презрения, которое оказалось бы сильней алчности. Между тем у писателей была своя корысть – их интересовал колоритный, хоть и мелковатый тип, и потому Прилукин перекочевал в добрую дюжину тогдашних скандальных, романов; литераторский цинизм кого хочешь перециничит: ты думаешь, что используешь литератора, ан глядь – он уже использовал тебя.
Сбежал меценат таинственно: когда в семнадцатом ликующая толпа носилась по городу и искала, чего бы погромить, о Прилукине вспомнили почти сразу. Кинулись к нему – дверь заперта; взломали – никого. Между тем все в доме указывало на недавнее хозяйское присутствие, кое-кто из незваных гостей даже видел тень, мелькнувшую в окне… Прилукин, однако, исчез – как сквозь землю провалился. Больше о нем ничего не слышали. Получить наркомовское разрешение на переезд радикально-лояльной части елагинцев в покинутый дворец на Крестовском острове не составило труда. На другой день после раскола Льговский с Барцевым лично перетащили из Елагина дворца три буржуйки, еще шесть прислал комиссар, Барцев собрал дружественную молодежь, и двадцать седьмого января будущие крестовцы с благословения присутствующего тут же Фельдмана зашли в полуразгромленную дачу.
Они взялись за дело: наводили порядок, брезгливо выбрасывали хозяйское тряпье и начинали помаленьку сколачивать огромную «декорацию будущего», украсившую вход. Декорация была фанерная, по эскизу Митурина; часть деталей, выпиленных заранее, принес сам Митурин, прочее мастерили из прилукинской мебели. Льговский лично приколотил треугольник, клином входивший в круг: это футуризм (чье внеземное происхождение как бы подчеркивалось) раскалывал. земной шар. Как раз такими – работающими, разгоряченными – застал их прибывший из Москвы Корабельников. Случись в это время на прилукинской даче сторонний наблюдатель, он из всех ее старых и молодых обитателей, по-своему не менее колоритных (карлик, богатырь-бородач, дворянин с молотком и долотом), выделил бы одного человека: высокого, костистого, очень худого, деловито, но с тайным торжеством командующего, что куда. Так победивший Люцифер распоряжался бы переустройством рая: победили, но никаких фанфар. Деловито: облака туда, солнце сюда. Ангелы, присоединяйтесь: побежденным мы не мстим.
А вот этого Ять не знал – он и думать не мог, что Корабельников в Питере. Перед ним был строгий, сдержанный человек – ничего от юноши, ни тени истерики; отличная лепка бритой головы, барашковая папаха, узкое коротковатое пальто черной грубой кожи. Прежде он ненавидел всех, кроме двух-трех ближайших соратников (и те вызывали у него приступы бешенства). Теперь он оценивал людей по единственному критерию: могут они быть полезны или обречены идти в переплавку. Новый Корабельников был ясно и недвусмысленно счастлив. И главное, у него были новые зубы.