Эта мысль о величии участи ненадолго согревала, дарила еще один гипноз – но и он вскоре рассеивался, поскольку в том, чтобы терпеливо ждать бессмысленной гибели, не было никакого величия. Нельзя от человека требовать мужества; и если будут пытать… Если будут пытать, в этом будет то единственное преимущество, что смерть станет мыслиться как избавление. Мысль же о пытке неотступно присутствовала в его сознании потому, что непрерывную муку претерпевало его сознание, – сама собой являлась мысль о физическом выражении этого насилия; все-таки страшней заключения человечество не придумало ничего. Нет никакой свободы речи и мысли, а есть свобода толкнуть дверь и выйти из помещения; лишение этой свободы, естественной, как дыхание, не могло быть оправдано ничем. Пока Оскольцев в тысячный раз пытался помыслить себя вне тела, просачивался сквозь омерзительные, шершавые серые стены, удалялся по коридору навстречу сиянию дня, – спорщики дошли уже до пресловутого еврейского вопроса, обсуждавшегося в семнадцатой камере, впрочем, весьма мирно.
– Удивительное вообще дело еврейчики, – размышлял Ватагин. – Заметьте, какова двойственность их морали. Ведь они Новый Завет только для того написали, чтобы всех неевреев сбивать с панталыку! Посмотрите, что они разрешают остальным и что запрещают себе, – и увидите полное совпадение сих двух списков! Еврейские корчмари споили Русь – но часто ли вы видели пьяного еврея? Евреи настаивают на космополитизме – но часто ли вы видели еврея, женившегося на русской, или, того паче, жидовку, выданную за Ваню? Евреи призывают забыть о национальности, отменить ее – но ни один еврей не откажется от того, что он еврей!
– Вы скажете, что Америка или Европа погублены евреями? – язвил Гуденброк. – Дай Бог нам такой гибели!
– Погублены, и очень просто! Вы не видели, а я в Берлине два года жил. Вырождение и есть вырождение.
– А в России, значит, нет вырождения.
– И в России есть, но нам Господь дал такое православие, что оно бесконечно далеко от Христа. Мы Христа не восприняли, оставшись во многом язычниками, а потому он нам не так страшен. Вот это-то и чувствуют жидки, а потому Россия для них – главная кость в горле… была, покуда они с революцией народ не надурили. Да ничего, этот народ и их сожрет – дайте только время. Кроме нас, на них другой силы нет… Оскольцев молчал. Все это опять было мимо темы.
Крайний слева что-то делал, склонившись к огромному камню, обтесанному криво и грубо; небольшая группа справа стояла на коленях у костра, еще трое трубили в рога, четвертый неподвижно лежал рядом на спине, и на груди у него, молитвенно сложив руки, сидел пятый. Шесть фигурок в левом углу картины кружились в сложном и нерегулярном движении: двое плясали с поднятыми руками, еще двое скакали на одной ноге, пятый шел гусиным шагом, шестой упер руки в бока.
– Это встреча солнца в Барабулинских степях, – уважительно сказал Зуев. – Последние остатки альмеков празднуют свой ежеутренний праздник. Их согнали с насиженных мест году в триста двадцатом. Потомки рассеялись. Но я нашел памятники – вот эти камни. Рисунок выполнен местным художником Михеевым по моим указаниям. Он же и гравировал.
Пожалуй, местному художнику Михееву лучше всего удалась последняя сцена из долгой альмекской истории в картинках: в ней чувствовались тревога и свежесть, какие бывают утром после бессонной ночи. Полтора десятка человечков, кружась в бессмысленных, но строго регламентированных танцах, были явно обречены и стремительно приближали собственную гибель, не желая отказаться даже от самого невинного из своих правил; но солнце, встающее над ними, давало их игрищам оправдание, а им – надежду. Ясно было, что никто не выживает, ставка – на оправдание в вечности.
– Я намерен, – с достоинством заметил Зуев, – выступить в Императорском географическом обществе. Собственно, я бы и раньше… но интриги…
– Императора нет, но Общество цело, – обнадежил его Ять. – Теперь оно будет, конечно, преобразовано… Может быть, переименуют в марксистское.
– Но марксизм пасует перед альмеками, – с легким удивлением проговорил археолог. – Он так же не объясняет их цивилизации, как дарвиновская теория – по-своему, нет слов, стройная, – не объясняет бесконечного богатства природы. Столько расцветок, форм, хитростей, и все ради выживания? Увольте. Альмеки – первая цивилизация, у которой вовсе не было базиса в марксистском понятии, и уж поверьте, эта цивилизация не была единственной. Мы просто знаем не всё, история – вообще наименее изученная из наук… Но скульпторы острова Пасхи или строители Стоунхенджа – вы слышали о нем, конечно, – представляли именно этот тип общества. Уверяю вас, со временем будет прочитана и письменность майя, чья жизнь тоже состояла из бесчисленных сложностей. Взять календарь…
– Но, может быть, поначалу все было иначе? – спросил Ять, рассматривая витрину с предметами таинственного назначения. Больше всего она напоминала клингенмайеровский шкафчик с талисманами, но те талисманы, при всей их обшарпанности, обладали по крайней мере понятным происхождением: каблук, огарок, спичечный коробок… Здесь же ничего было не понять: костяная трубка с отверстиями, вроде флейты, но изогнутая в форме буквы Z; деревянный шарик с вытравленными пятнами – глобус небывалой планеты… – Почему вы не допускаете, что поначалу ваши альмеки были грубыми и неотесанными существами, потом вступили в период расцвета, изнеженности, стали, как римляне, позволять себе все больше бессмысленных изделий и празднеств… а потом надстройка попросту задушила базис, как оно всегда и бывает?
– Все это марксизм, – поморщился Зуев. – Мы разрыли все побережье и чуть ли не весь Аю-Даг, но не нашли ни единого свидетельства в пользу вашей, версии. Альмеки с самого начала были цивилизацией предельно усложненной, но отчего-то в первые пятьсот лет ее существования всему населению хотелось соблюдать ритуалы, а потом это стало уделом жрецов… пока и жрецы не бежали в степи от скифских завоевателей. Их задушила сложность, но последние были верны закону так же, как и тысячу лет назад. Этих-то последних и встретил Луазон в таврическом путешествии, когда по приглашению Екатерины посещал Гурзуф. Ять вздрогнул. Луазон преследовал его.
– Это тот Луазон, который синергетик? – спросил он, не желая изобличать собственное невежество.
– Ну да, – небрежно кивнул Зуев, – он и теорию свою бредовую вывел отсюда. Конечно, это не были уже собственно альмеки – так, кто-то из потомков… Они вышли потом из степей, стали жениться на дочерях местных пастухов, рассказывали легенды о былом богатстве и величии – я записал их, вот свод, – он показал пухлую рукопись. – Луазон сидел на берегу, когда к нему подошел оборванный старик и протянул для продажи сложную конструкцию из ракушек и веток – один из знаменитых альмекских силков, хотя никакими силками это, конечно, не было. Ни одна птица не поймается в такую сеть. Для чего они служили – мы до сих пор не знаем. Луазон заговорил со стариком. Тот рассказал ему о великом государстве, жившем на этом берегу и погибшем от скифского нашествия, а Луазон изложил историю в «Началах». От него и пошло это сообщение, как Атлантида от Платона. Он, кстати, уверял, что альмеки и есть потомки атлантов, которых весь мир тщетно искал в Америке. Но это уж полный бред.
– А письменность их расшифрована? – спросил Ять. Зуев усмехнулся наивности собеседника.
– Понимаю ваше любопытство. У альмеков не было письменности. Мир собственных представлений казался им слишком сложным, чтобы его описать. Они не верили в письменность. Цифры были – очень простые, похожие на римские. А описания они считали делом излишним: все, что порядочный человек должен знать, может поместиться в его памяти.
– Но откуда тогда знание обо всех их ритуалах, да еще в таких тонкостях?!
– Ну, милый друг, – развел руками Зуев, – существует же огромная литература! Просто ее никто не принимал всерьез – альмеков считали вымышленным племенем, сатирой на клерикалов, на жрецов… Зачем письменность тому, кто и так навеки запомнится? Описания их ритуалов сохранились во множестве рукописей, есть целый трактат Авзония, римского поэта времен упадка, «О благонравии»: его долго считали сатирой, пока я не доказал, что Авзоний бывал в Гурзуфе! Приезжие так поражались обычаям альмеков, что записали практически всё. Да и у Овидия в «Ex Ponto» находим важные свидетельства – многое, конечно, по слухам, но кое-что воспроизвел точно.