– Это может быть любопытно, – кивнул Грэм и ненадолго задумался. – Я думаю, что они – один человек, действие внутри человека.
– То есть?
– Меня всегда тянуло написать детектив, где бы все убили одного, потому что этот один стал им мешать. Но он не вне, а внутри героя. Допустим, вы встречаетесь с девушкой и вы влюблены, как только умеете быть влюблены. Само собою, от этой любви вы становитесь другим – добрей, умягченней, чище. Но прочие части вашей души остаются теми же: вы ходите на службу, бегаете к надоевшей любовнице, читаете газеты, играете в клубе, и все это разный вы – в разном кругу… Из этой пятерки, составляющей подлинный ваш облик, есть еще один, которого никто не знает, – это вы наедине с собой, и только вы повелеваете остальными. Теперь представьте: она разлюбила вас. Кому нужен этот чистый, этот глупый?! Он только тревожит остальных, и они замышляют убить его. И здесь, у моря, – он уже увлекся и импровизировал, глядя в темноту, не чувствуя, как окурок жжет ему пальцы, – здесь, у моря, где она когда-то бросила вас, вы убили его, вытравив из себя. Но убийцу тянет на место преступления, и они, все пятеро ваших «я», толкают вас приезжать сюда снова и снова – так бы я это развернул.
– А дальше?
– Ничего не надо. Стоят у моря, и каждый видит его не так, как другой. А вас, их сумму, дать в конце глазами девушки, хорошей девушки, спешащей мимо: она видит, как одинокий нервный человек, потирая лоб, стоит у моря и говорит сам с собою. Ей страшно, что он прыгнет сейчас. Она подходит. Ну, и дальнейшее – на воображение читателя.
– И убитый воскреснет?
– Может быть, и да, а может быть, родится другой, – твердо сказал Грэм, очень довольный собой. – Так – вам нравится? Вина не хотите?
– Так ведь чужое…
– Глупости, куда старухе столько вина. Мы в прошлую ночь вон тот ящик почти опорожнили, но одна бутылка еще есть.
– Не могу, – отказался Ять. – Я гость…
– Я тоже гость, но мы художники, – возразил Грэм. – Мы никогда не возьмем вещей или денег, но все вино мира принадлежит нам. – Он взял из дальнего ящика последнюю пыльную бутылку, ловко вышиб пробку и принялся жадно пить, запрокинув голову.
– Оставьте, товарищ, – робко попросил Трубников. – По-братски…
Грэм неодобрительно хмыкнул, но пару глотков непрошеному братцу оставил.
Старухино вино оказалось превосходно, еды она не предложила, и после третьей бутылки терпкого веселого напитка он-таки охмелел. Все события последних дней – встреча с Таней, эсер, арест, ходуны, татары, – смешались у него в голове. Ни одно из них – кроме, конечно, возвращения к Тане, на котором тоже с самого начала лежала печать странной обреченности, – больше не имело веса. Все это могло быть, могло не быть, а больше всего похоже было на тяжелый, отрывистый сон; и если сам он, опытный сновидец, мог так существовать весьма долго, – для страны, хотя бы и такой дикой, прелестной и печальной, как Крым, все это было куда как неблаготворно. Сказывались бессонные ночи, и Ять задремал, привалившись спиной к неподвижно сидящему Грэму. Когда он просыпался, ему казалось, в подвал набились какие-то новые люди, прячущиеся от очередной власти. Ять тряхнул головой, отгоняя морок. Голоса были прежние: властители опять спорили. Отчего русские так много спорят, и всегда в подвале? На воле, знать, времени не хватает, или слишком боятся попасть в подвал, тогда как в подвале бояться уже нечего… Кто-то тяжело, гулко – так, что слышно было в подвале, – колотил в дверь.
– Господи! – взвизгнул Трубников.
– Облава, – сквозь зубы прошипел Свинецкий. – Всем молчать! Кто посмеет пикнуть – пристрелю!
Некоторое время сверху доносились только невнятные ругательства старухи да мягкий басовитый говор вошедшего. Наконец крышка тайного хода откинулась, и по деревянным ступеням заскрипели тяжелые шаги.
– Не лякайтесь, не лякайтесь, шановны панове, – проговорил незнакомец. – Це ж я, ваш хетьман.
Ять расслышал, как Свинецкий взвел курок.
– Не стреляйте, ради Бога! – умоляюще проговорил гетман на чистом русском языке, почти без акцента. – Господа, я ровно в том же положении, что и вы… Умоляю… Позвольте мне объясниться…
– Ни с места, наглая рожа! – заорал Терновский, чувствуя себя хозяином положения. – Дошел, значит, и до тебя черед! Что, солдаты в городе? Скинули-таки тебя, тварь чубатая?!
– Сядьте, Терновский, – брезгливо сказал эсер, зажег свечу и закурил. – Рассказывайте, гетман, в чем дело.
– Ночью… ночью пришел крейсер «Верный», – уныло забасил гетман. – На нем бунт, матросы отказались слушаться большевиков…
– Молодцы! – восхитился Свинецкий. – Я знал!
– Да, да… Говорят, не для того царя скинули, чтобы теперь нас свои же угнетали… Они ушли из Севастополя, пришли в Ялту и хотят тут установить анархию. Черный флаг, наших всех погнали…
– A как же твои черножупаннички?! – торжествующе воскликнул градоначальник. – Армия твоя голоштанная как?
– Да какая же армия, – оправдывался гетман. – Я ж не военачальник, панове! Я хотел только, шоб вильна Украина… Вижу, шо большевики не особо много чего могут, ну и собрал горстку хлопцев…
– Горстку! – усмехнулся Кропачев. – От горстки мы б не побежали. Ты штыков триста набрал!
– И ста не было, вот те крест! – поклялся гетман. – Я ж не командир, панове. Я ж бухгалтер из санатории Крошева, под Мисхором. Чернодурко моя фамилия. Но вижу – все, кому не лень, власть берут, так шо ж я, хуже грузчика? Две буквы переставил, ну и…
– Ты грузчиков не трогай! – крикнул из угла Кропачев. – Грузчик, ежели он сознательный, землю двинет!
– Та шо нам теперь делить, панове! – понурил голову Чернодурко. – Ну, напужал я вас трохи… Думаете, я не знал, где ты, Кропачев, сидишь? Негде тебе больше было, Кропачев, сидеть, кроме тут! Не стал бы вас брать, вот те крест! – Он размашисто перекрестился. – Теперь-то шо я могу, теперь матросы в городе… Анархыя! Хлопцы мои разбежались, сам я сюда еле добег – стреляют вовсю… Ух, хорошие ребята! – непоследовательно восхитился он. – Черный флаг и это… Ленты пулеметные крест-накрест, бескозырочки… Ну, дадут теперь жару! Хорошо, если старушку нашу не тронут. Да шо вы регочете, панове? Шо я смешного сказал? Но Ять уже не мог остановиться. Появление гетмана было последней каплей.
– Может, истерика? – озабоченно спросил Терновский.
– Ка… ка… какая истерика! – задыхаясь, слабым счастливым голосом выговорил Ять. – О… о… опомнитесь… Боже, какой восторг! Терновский тяжело повернулся на своем пустом ящике, тот треснул, и скоро хохотали все семеро, включая гетмана.
–Ну ладно, мне пора. Благодарю вас, нижайше благодарю, – сказал Ять, стоя на крыльце особняка Анны Густавовны. Старуха смотрела на него неодобрительно. Было шесть часов вечера – до сумерек они проспали после тревожной ночи.
– Но куда вы пойдете, в городе бандиты, – ворчала она.
– Мне они не страшны. Пусть гетман боится. Я попробую с ними поговорить насчет Гурзуфа – может, они и татар выкинут…
– Ага, выкинут, – кивнул Грэм, стоявший рядом. – И разграбят Гурзуф до фундаментов.
– Нет, я пойду. Спасибо за приют, но я долго в подполье не вынесу.
– Да я с ним пойду, – словно уговаривая мать гимназического приятеля отпустить его с собою на дикий пляж, вступил Грэм. – Мне тут тоже не опасно, я сам анархист… Благодарствуйте, Анна Густавовна! Не надо ли чего? Может, дров наколоть?
– Егор все сделает. Но объясните, отчего эти перемены?
– В революцию играют. Свинецкий, а вы куда?
– У меня свои дела, – вскинул бородку Свинецкий.
– Что ж, гетман один останется?
– Почему ж. С Кропачевым. Трубников еще. А вам, Ять, я советую прямиком направляться в Гурзуф. С анархистами разговаривать – это не с гетманом нашим картонным. Они матросы, тут настоящий агитатор нужен. Я и пойду.
– Владимир Васильич, вас первого убьют, – попытался остановить его Ять. – Они агитаторами сыты по горло…