Он вообще здесь? Сбывались мои недобрые предчувствия и невольно вспомнился – хотя сам понимаю, как это избито, – закон Мёрфи. Убийство – дело нехитрое, но на пути выполнения задания то и дело возникают неожиданные препятствия. А когда целей две, то и проблем больше, и их надо не перемножать, а возводить в квадрат.
И как быть? Нельзя же просто вползти к нему. Я в самом сердце вражеской ставки. Притаился в случайно опустевшей выемке на вершине подушечки для иголок. Случись чего, «иглы» сюда хлынут полным ходом и оставят от нас с Алексом швейцарский сыр.
Вот и еще одна характерная особенность работы спецназовца: решения надо принимать мгновенно. Я бесшумно сменил трофейный калашников на нож. В тот же миг, как бывший бригадный генерал повернулся ко мне спиной, я подскочил, зафиксировал руки цели и приставил нож к горлу.
– Моя цель – не ты. Но закричишь или дернешься – убью. Понял? – солгал я. Неприятно врать человеку, который вот-вот погибнет, да еще от твоих же рук, но сейчас не до моральных терзаний. – Мы ищем американца. Того, с кем ты сейчас должен был встретиться.
– Я и не знал, что он американец, – ответил «министр» удивительно спокойным для его положения тоном, даже дыхание не сбилось. – Он у нас замминистра по культуре и связям с общественностью. То есть, видимо, был.
– Вы его убили? – потребовал я ответа, плотнее прижимая лезвие к коже.
– Нет. Но он сказал, что уезжает. Несколько дней назад. Очень неожиданно, я хотел с ним еще поговорить. Мы вроде договорились сегодня встретиться, а он оставил только сообщение.
Короче говоря, цель «Б» не появится. Из них «A» вроде как приоритетнее, и его устранить ничто не мешает, поэтому совсем провальной считать миссию нельзя, но досада взяла страшная.
– Какое сообщение?
– «Я сделал все, что мог». На официальной гербовой бумаге.
– Ага, официальной. У вас тут нет никакого правительства. Только клики, которые грызутся за власть. И ты – из худших, потому что устроил резню.
– Резню? Как только язык повернулся замарать таким словом наше стремление к миру? Мы сражаемся с подлыми террористами, которые грозят и нам, правительству, и народу.
– Это так называемое правительство, в котором ты якобы министр обороны, не признает ни одна страна, входящая в ООН. А народ свой ты сам же и вырезаешь.
– При чем тут ООН? Проклятые империалисты, которые попрали нашу культуру грязными сапогами, смеялись над нашим правом самоопределения и довели страну, в которой столько лет уживались разные культуры, до…
Он умолк на полуслове. Во взгляде появилось какое-то странное чувство – то ли испуг, то ли печаль. На мечеть обрушилась тишина, и только долетали еле слышно хлопки выстрелов.
– А правда, что такое с нами сталось?.. Мы же всегда почитали терпимость и многокультурие. Точно! Террористы. Это все террористы, которые дышат ненавистью… Нет, постойте, нет… Чтобы бороться с террористами, не надо вводить войска в столицу. Полиции достаточно… Как? Как до такого докатилось?
Тра-та-та-та-та.
Люди даже не кричали, и только выстрелы выдавали, что где-то кто-то умер, а тело упало в яму.
Во мне постепенно закипало раздражение. Неприлично так себя вести перед смертью человеку, которому перевалило за пятьдесят. Сколько крови на его руках, и ничего, не морщился до сих пор, а тут вдруг запоздалые угрызения совести начали мучить? Может, он еще считает, что очистит душу сомнениями, спасение обретет? Христианство велит прощать кающегося, какой бы грех ни отягчал его душу, но я, увы и ах, открытый атеист.
Я ему прямо все сказал. Я не священник и не пастор. Даже не христианин. Передо мной бесполезно исповедоваться. Не желаю слушать, и я прямо сказал ему, что ад есть в каждой религии, и там ему и гнить, без вариантов.
– Да, я попаду в ад. Только не пойми неправильно – я не исповедуюсь. Просто не понимаю: всего два года назад была такая прекрасная страна. Как же она разрушилась?..
Только тут я заметил, что он в неподдельном замешательстве. Что он до смерти перепугался вовсе не ножа у горла. А того, что потерял цель, из-за которой разжег гражданскую войну.
Меня аж передернуло. Что он еще-то позже не спохватился? Абсурд какой-то. Нашел время ударяться в рефлексию. Меня воротило от его слов.
– Убивал зачем? – спросил я.
– Зачем убивал?
Нельзя отвечать вопросом на вопрос.
Старика колотил такой страх, что у него едва зуб на зуб попадал. Наверное, с катушек слетел. Речь бессвязная. Я сильнее вдавил нож ему в кожу и повторил вопрос: