– Нет, Люция. Я ничего не пытаюсь доказать.
– Тогда зачем?
– Я открыл древний механизм поведения. Но еще я совершенно точно знаю, что так же, и даже больше, в нас биологически заложена любовь к ближнему. Я открыл орган геноцида, но вовсе не разочаровался в людях.
Тут я обратил внимание, что в его манере речи и впрямь не сквозит и тени отчаяния. Он смотрел перед собой твердо и здраво.
Наплевав, что он держит меня на прицеле, я шагнул ему навстречу.
– Раз ты убиваешь не из отчаяния, то почему?
Джон Пол молчал. Только шелестело дыхание Люции.
После паузы, которая показалась мне бесконечной, властитель геноцида наконец изрек:
– Чтобы защитить любимых.
5
Когда патриотизм стал поводом воевать?
Пилоты-камикадзе садились в бомбардировщики ради спасения матерей и сестер. Члены французского Сопротивления умирали за то, чтобы отбить страну. Подводники верили, что растворяются среди водорослей, отдав жизни за родину.
Вот за что сражаются люди. До рождения национального государства такого мотива не существовало. До этого воевала только горстка профессионалов – за прибыль. И даже если кто-то присягал на верность выгодоприобретателям, то о «благе целой страны» никто не думал. Горожане порой отправлялись на войну, но лишь как наемники, сдающие внаем боевой потенциал. Патриотизма не существовало до тех пор, пока не появилась государственная армия. И неудивительно: откуда ему взяться без постоянных войск? Я слышал, английский флот, разгромивший Непобедимую армаду, наполовину состоял из торговых судов, которые вооружили для боя. Испокон веков война – удел наемников, которых нанимают исключительно по мере надобности.
То есть состояние духа, когда ты готов пожертвовать жизнью за родину, появилось совсем недавно. ЧВК в смысле военной истории – значительно более древнее явление, чем американская и британская армия.
Получается – и, если так подумать, это совершенно очевидно, – что для рядового гражданина патриотизм стал движущей мотивацией войны только тогда, когда рядовые граждане вообще туда попали. То есть с рождением демократии. Кто сам выбрал развязать войну, тому за нее, разумеется, и отвечать. Патриотизм – и есть та самая ответственность.
Чтобы защитить родных. Ради отцов, матерей и сестер.
В сущности – самопожертвование из соображений ограниченного определенной областью альтруизма. Иными словами, воевать можно за любовь. И странным образом несовместимые, казалось бы, побуждения, альтруизм и жестокость, выступили в гармонии.
Вот о чем говорил Джон Пол.
Я люблю, следовательно, убиваю.
– Когда случился ядерный взрыв и я потерял жену и дочь, твердо решил, что больше такого не допущу. Довольно мы хлебнули горя.
– Ты же сам столько его приносишь! – Люция закусила губу. – Из-за тебя столько людей погибло… Столько страданий!
– Да, но мы этого горя не видим.
Лишь в этот миг мне послышалась в его голосе толика отчаяния.
– Что ты хочешь сказать?
– Люди видят только то, что хотят видеть. Им все равно, какие ужасы творятся в мире. Зачем на это смотреть? Только почувствуешь, что совершено бессилие – и совершено, кстати, обоснованно. Поэтому люди оправдываются, что все равно не в силах что-то изменить, и ничего не делают. И все же я вырос в этом мире. Ходил по «Старбаксам», закупался на «Амазоне», жил и тоже смотрел только на то, что хотел видеть. Я люблю свой деградировавший мир и очень дорожу людьми, которые там живут. Цивилизация… Совесть очень хрупка, она легко ломается. В целом цивилизация идет в сторону счастья для человека, но нам еще так далеко до цели. Если честно, то прямо хочется, чтобы из мира скорее ушло все плохое.
Мир из клиповых каналов CNN. Универсальность «Домино». Пятнадцать минут на стриминговых сервисах. Метаистория, которую прослеживают только до определенного уровня. Вот на какой стадии топчется наша мораль.
– Люди с ума сходят по информационному контролю, но на самом деле он не особо помогает бороться с терроризмом. Потому что когда тот рождается из настоящего отчаяния – что самоподрыв, что самолет, превращенный в авиабомбу, – это саморазрушительное действие, которое невозможно отследить. Пытаться снизить уровень терроризма, порожденного отчаянием внутри общества, невозможно, да и бесполезно.
– Я про это слышала: Люциус то же самое говорил…