И раздражать отца попусту никто не хотел.
Так что заведенный порядок нарушался редко.
Все шло по наезженной колее.
За столом Григорий следил за тем, чтобы приличия соблюдались. Мне никто не грубил открыто, муж не позволил бы этого. Но я и без того знала, как относятся ко мне родственники. Недружелюбные взгляды и неприязнь скрыть трудно. Особенно ревнивы были девочки. Наверно, они привыкли к тому, что внимание отца целиком принадлежит им… Эмиль менее демонстрировал свое нерасположение, тем более что и сам не мог похвалиться большой любовью папеньки. Однако и он был, мягко говоря, не рад моему появлению в доме. Неравенство этого брака было очевидно…
Из всех одноклассниц я единственная вышла замуж со столь существенной разницей в возрасте…
Впрочем, о том, как сложилась жизнь других учениц Эдвардианской школы, я старалась не думать. Вдруг им повезло больше, чем мне.
Да, разумеется, за столом Григорий не допускал в мою сторону злобные выпады, но он все же не всегда был дома. Иногда муж обедал на фабрике, а порой ему случалось уезжать в длительные командировки… И тогда я оставалась наедине с семьей, вынужденная терпеть завуалированные насмешки и снисходительные замечания.
Если бы хоть кто-то из детей Григория был младше меня! Но все, все они были старше.
Я в этом доме была самой маленькой.
Самой неопытной.
Самой беззащитной.
Странность моего положения выматывала.
Как ни сложны были мои отношения с мужем, но все же отношения с его детьми были еще сложнее. И в том, что я оказалась в такой ситуации, винить было некого… Да, некого, кроме самой себя.
Я старалась не думать о том, что после выпуска у меня был выбор… Я могла бы пойти в гувернантки в уважаемое семейство, у директрисы на примете было местечко. Я всегда была на хорошем счету – достаточно умная, послушная, не склонная дерзить и вступать в дискуссии. Да и странно это было бы в моем положении.
Почти все, что оставили родители, ушло на оплату обучения…
Скорее всего, если бы Григорий не возник на моем пути, именно так все и было бы, и одной маленькой несчастной гувернанткой на свете стало бы больше. Чужой дом, чужое семейство, в котором твое положение чуть выше слуги, но все же никогда не сравняется с положением самой нелюбимой племянницы, заботы о чужих детях, рутина уроков и повседневных дел… Вышла ли я бы когда-то замуж, без приданого, без связей?
Кто бы взял такую невесту? Младший священник? Служка в церкви?
Или помощник приказчика в магазине…
Мое воображение с легкостью рисовало самые мрачные картины. Бедность, теснота, отсутствие своего угла, отсутствие уважения в обществе. Отсутствие малейшей перспективы вырваться, переменить свою судьбу.
Да, что ни говори, но я должна была быть благодарна Григорию. Он избавил меня от весьма печальной перспективы. Можно сказать, облагодетельствовал…
И дурно, очень дурно не ценить того, что он мне дал.
Как бы ни было тяжело, во всяком случае два года у меня была своя спальня… Свой угол… И даже свой автоматон…
Воспоминания уносят в тот день, когда мы познакомились.
Григорий входил в попечительский совет Эдвардианской школы. Позже я узнала, что эту должность он наследовал от покойной супруги. Я совершенно не помнила ее, если она и появлялась в школе, то я была слишком мала. Григорий же бывал раз или два в год – с проверкой или на выпускном балу. Для меня он в то время был не более чем одним из сановных статистов, внушающих трепет призраков, появлявшихся в моем мире в некие особые дни. Трепет – и инстинктивную неприязнь, как любое начальство. Когда намечался визит попечителей, нам полагалось особенно тщательно следить за своим внешним видом, надевать белые передники и убирать волосы в тугие косы с простым плетением – никаких экспериментов. Запрещались шумные игры и пение, мы должны были чинно гулять по саду по выложенным гравием дорожкам, повторять уроки в классной или заниматься рукоделием. Порой для попечителей устраивался концерт, и я, обладавшая недурным голосом, пела в хоре – изо всех сил тянула: