Это так и должно быть? Это так у всех?
Это и есть любовь, о которой поют песни, слагают сказки? О которой столько говорят, о которой мечтают девочки со школьной скамьи?
А если нет, тогда что?
Руки сами сжались в кулаки.
Тяжелое, полное жизни и страсти мужское тело, целующие мою шею и грудь губы… Всего этого никогда больше не будет. Я больше никогда не почувствую прикосновения этих жадных, ищущих рук – потому что муж мой мертв, мертв, и меня подозревают в его убийстве. Кого же еще?
И тогда я впервые – заплакала.
Пронизанная каким-то черным ужасом, впервые пришедшим осознанием своей беды. И ласки, и обида, и стыд – все это теперь осталось в прошлом.
Некому меня защищать и некому обижать, потому что я овдовела.
Потому что я осталась одна, опять одна, и все намного, намного хуже, чем до замужества.
Черные волосы на груди Григория, его резкий, командный голос, пряный запах его тела… Все это теперь осталось только в моих воспоминаниях.
Почему же когда я думала о нем, всегда меня преследовало чувство обиды, горечи? Почему в отношениях с ним я всегда чувствовала себя глубоко оскорбленной?
Никто не заставлял меня выходить замуж… Я сама приняла это решение. Сама во все это влезла. Своими руками вырыла эту яму.
Выбор был. И я его сделала.
Я вспомнила почему-то, каким тоном обычно разговаривал со мной Григорий. Как с капризным ребенком или животным. Он не относился ко мне серьезно, да, наверно, и не мог относиться. Слишком велика была разница в возрасте, жизненном опыте – да во всем. На мало-мальски важные темы он вообще со мной не разговаривал. Очень бегло, сухо – о самочувствии, настроении, каких-то моих текущих делах. Днем я вообще была предоставлена сама себе. Компанию мне составлял разве что автоматон, да и он появился не сразу. Это был подарок на день рожденья – год назад…
Григорий почти всегда был занят.
На фабрике, в конторе, на выставках и рабочих переговорах в других городах – где-то там, где не было меня.
Вечера он проводил в клубе или в своем кабинете, куда домашним был запрещен вход без приглашения.
Что-что, а границы супруг умел выстраивать. Как, впрочем, и многое другое. Его дело не с неба на него свалилось, оно было плодом рук его, его самым нежно любимым детищем.
По сути обычно мы встречались за трапезой и в постели. Очень редко, чаще по моей просьбе, ездили вместе в театр или ресторан. Мы не ходили вместе в гости, на светские мероприятия, вечеринки… Родственников, которых можно было бы навестить, у меня просто не было, семья Григория жила с ним. Падчерицы выезжали отдельно. Нас почти ничего не связывало.
Только постель… Где я порой себя чувствовала просто игрушкой. Любимой, тщательно оберегаемой, но все-таки игрушкой.
Иногда у меня поневоле возникал вопрос, зачем Григорий вообще женился. Для человека с его достатком и положением не составило бы труда завести любовницу. Он мог бы даже поселить ее недалеко от дома и навещать, когда заблагорассудится… Зачем ему-то был нужен этот брак, вызвавший возмущение в сердцах домашних…
Ответа я не знала.
Был ли он мне верен?
Я не могла бы сказать наверняка, но что-то внутри мне подсказывало: да. Я бы почувствовала, если бы появилась другая женщина. Наверно, в тот же миг, когда она появилась бы, и почувствовала.
Не было никаких примет охлаждения.
Что касается меня самой, то я, конечно, ни о чем таком и помыслить не могла. Мало того, что Григорий терзал меня почти каждую ночь, так я ведь и не видела других мужчин, крайне редко выходя за пределы дома. А после того, как начались все эти неудачные беременности, мне и вовсе стало не до того, у меня и сил не было на какие угодно романтические чувства.
Конечно, Григорий как-то обходился без меня все эти годы… Зная его, я не могла поверить, что бы муж соблюдал целибат. Наверняка у него были какие-то связи… Я никогда не спрашивала его об этом. Мы не разговаривали на такие темы.
Да и в целом мы не очень много разговаривали.