Нет же, в своей обычной манере он сделал все для того, чтобы меня позлить.
Но муж просчитался. Разнюнившись поначалу, вскоре я привыкла к некрасивому, древнему, но забавному и преданному, как пес, автоматону. Его руки, сверкающие в свете электрических огней, ловко разливали чай по чашкам, убирали на полки забытые по разным углам книги и даже штопали мои чулки. А еще у него был чудесный голос – низкий, гулкий, ни капельки ни скрипучий, почти человеческий. Иногда я плотно зашторивала окна, пряталась в постель и просила Роберта почитать – и он, включив настольную лампу, устроившись на жестком деревянном стуле, принимался за дело. Убаюканная сказками, я засыпала. Мне тогда все время хотелось спать.
Григорий, с его внимательностью, конечно, скоро понял, что происходит.
– Что это с тобой, дорогая? – спросил он. – Ты почти ничего не ешь, выглядишь какой-то бледной и разлюбила гулять.
– Не знаю. Аппетит пропал. Наверно, Мариса экспериментирует с пряностями на кухне. В последнее время она готовит ужасно острые блюда и пахнут они как-то странно…
– Разве? Не замечал… А не беспокоит ли тебя тошнота, дорогая?
– Случается. Должно быть, недобросовестный поставщик отправляет несвежие продукты. Ужасно. Тебе бы стоило разобраться с этим.
– Полагаю, причина совсем в другом.
И он оказался прав, конечно же.
Незамедлительно приглашенный семейный доктор, господин Кандинский, подтвердил догадки. Итак, я была в положении. Подумать только, я должна была стать мамой, у Александры, Алисы и Эмиля появился бы брат или сестра… Да, никто из старших детей не состоял в браке, но по возрасту они сами могли бы стать родителями…
С ума можно сойти!
Это не укладывалось в голове.
Я никак не могла поверить в происходящее.
– Нельзя лежать в постели целыми днями, дорогая, – сказал Григорий. – Тебе нужно двигаться. Дышать свежим воздухом, все в этом роде… Полноценно питаться. Жить нормальной жизнью.
Я раздраженно хлопнула по одеялу.
– Ты не понимаешь. Меня тошнит.
– Так и будет, если ты будешь лежать. Вставай.
Раздраженная жестокостью мужа, я отвернулась.
Но Григорий не отступал. Он никогда не мог оставить меня в покое. Не имея возможности отделаться от его притязаний, я стала выходить в сад. Солнце слепило глаза. Соловьи орали, заглушая шум улицы. Забившись в беседку подальше от домочадцев, я злилась и жалела себя. Новое состояние мне не нравилось. Я не хотела привыкать к тому, что происходило с моим телом. Я все время чувствовала себя больной. У меня не было прежних сил и энергии, хотелось спать и плакать. Обожаемые прежде сласти не радовали, от них тошнота усиливалась. По утрам в комнате приходилось ставить эмалированный тазик – не было уверенности, что я успею добежать до ванной.
К тому же мне было не с кем поделиться. Просто поговорить о том, что происходит. В этом огромном доме, полном народу, я была совсем одна.
По ночам Григорий все так же продолжал приходить ко мне, но эти встречи все меньше радовали. Я с ненавистью вслушивалась в скрип отворяющейся двери. Мне все больше хотелось, чтобы он отстал от меня и дал спокойно поспать. Я старалась не показывать, насколько неприятно стало мне общение с супругом, но он, видимо, понимал это, потому что и сам стал как-то сух и холоден и особенно раздражителен со слугами.
Я не представляла, что стану матерью. Мысль о ребенке вызывала страх и недоумение. Как будто тошнота, усталость и желание спать были с ним совершенно не связаны. Это все было просто какой-то странной новой болезнью, к которой я, обычно крепкая, была совсем не готова. Нужно было потерпеть, и все бы прошло. Но в моей жизни ничего бы не изменилось.
Так мне казалось. Так я чувствовала.
Но все пошло не так.
Ребенок не появился на свет, но и жизнь моя не стала прежней.
Все изменилось, раз и навсегда.