Я была такой хорошей.
Но все опять пошло не так. Снова кровь между ног, резкая пульсирующая боль внизу живота, мои злые, полные ненависти к этому миру слезы.
Я плакала, колотя кулаками по розовым подушкам. Все было неправильно, ужасно, чудовищно несправедливо. Мое тело подставило меня. Моя судьба оказалась вовсе на такой, как мне мечталось в серых стенах Эдвардианской школы.
Все пошло наперекосяк.
А Григорий все не мог оставить меня в покое. Он дал мне неделю передышки, и снова отворилась дверь, и заскрипел матрас. Я скрежетала зубами от бессильной ярости: почему он не понимал, что мне нужно время, чтобы прийти в себя? Окрепнув, я бы встретила его в другом настроении.
Жизнь превратилась в постылый ад. Ласки, приносящие смятение и страх. Страх, что все повторится вновь, что мне опять придется пройти через это, пройти дорогой отчаяния и надежды. Ждать, каждый день ждать, мучиться, все потерять, а потом надеяться вновь… Каждый раз за трапезой встречаться глазами с сочувственно-равнодушными взглядами домочадцев. Чувствовать их недоброжелательность и презрительную жалость.
Я не справлялась. Я была не такой, как Виктория.
Она родила троих. Я не могла выносить и одного.
Я успокаивалась и проваливалась в этот чудовищный морок снова и снова.
Раз за разом.
Раз за разом.
Я не могла смотреть на падчериц и пасынка.
Искала в их лицах черты Григория и думала о том, какими бы были мои дети. Похожи ли они были бы на Александру и Алису? Эмиля?
Или только на меня?
Говорят, так бывает.
Они были бы как я.
Мои отражения.
Размноженные в вечность копии.
И Григорий был бы нам совсем не нужен.
Пусть он был бы отдельно, отдельно…
У себя в конторе, на фабрике, в своей спальне.
Где-нибудь подальше от меня.
А я была бы с детьми. Со своими детьми.
Не Виктории, не Григория. Только своими.
Мечта осталась мечтой.
Я стала комком злости и страдания. Словно съежилась в своем горе, свернулась клубочком, никого не подпуская. Алиса иногда пыталась задать какой-то дружелюбный вопрос – я отвечала холодно, вежливо подбирая ничего не значащие, пустые слова. С Александрой я старалась разговаривать как можно реже, зная и чувствуя, что она за словом в карман не полезет и не будет щадить мое оскорбленное самолюбие. Александра была жестока и горда, как отец, она считала себя неимоверно выше окружающих. Эмиль не вызывал у меня уважения, я вообще с ним не заговаривала.
Я старалась ни с кем не сближаться.
В доме, где и без того меня неласково приняли, я сделала все для того, чтобы окружить себя стеной молчаливого отчуждения.
И у меня получилось.
Меня никто не любил. Кроме мужа, конечно. Если то, что он испытывал ко мне, можно, разумеется, назвать любовью.
Я старалась не задаваться такими вопросами.
К этому времени я уже многое понимала. Куда больше, чем после выпуска.
А через полгода случился третий выкидыш.
И он уже не вызвал таких слез, как первые два.
К своему двадцатилетнему рубежу я подошла израненной и очерствевшей. Научившейся отдаляться и не доверять. Научившейся терпеть и пропускать мимо ушей ядовитые шпильки.
Истерзанной и окаменевшей, но так и не осознавшей значение слова «компромисс».
Я не желала находить общий язык с новыми родственниками, угождать и подстраиваться.
Я не желала иметь с ними ничего общего.
Я хотела быть отдельной.
7. ИСТОРИЯ ЗНАКОМСТВА
И конечно, у меня не получалось.
Да и ни у кого бы не получилось.
Мы жили одним домом. И как ни велик был этот дом, вынуждены были пересекаться – хотя бы за каждой трапезой, но и не только. В доме Григория было принято есть всем вместе, и муж очень не любил, когда кто-то пытался нарушить это негласное правило. Если Эмиль или девочки не спускались к трапезе, в столовой сгущались тучи. Хозяин хмурился, бросал едкие фразы, а после к провинившемуся непременно применялись санкции – девочек могли не пустить на званый вечер, Эмиль оставался без денег. Во всяком случае нарушение порядка не проходило безнаказанным. Глава семьи не выпускал вожжи из рук.