Она сделала шаг.
Один.
Второй.
И прошептала впритык:
— Умер тот, кто должен был.
А ты — нет.
Тени за её спиной резко распахнулись, как крылья твари, которую не должно существовать.
И всё вокруг снова начало рушиться.
Асфальт.
Тьма.
Моё тело.
Она.
Голос.
Шаги.
Ветер.
Дыхание.
Всё смешалось в один рваный, ревущий поток.
— Пора увидеть конец, — сказала она. — Твой. Или его.
И мир сорвался вниз.
В самое глубокое место памяти.
Туда, где скрыто главное.
Туда, где я узнаю — кто из нас на самом деле должен был умереть.
Глава 8
Падение не было падением.
Это было разрывание.
Как будто пространство — ткань, и кто‑то взял её за края и начал тянуть в стороны, пока волокна не скрипят, не хрустят, не рвутся.
Я летел не вниз — я летел между.
Между моментами.
Между воспоминаниями.
Между мной и не‑мной.
Крики.
Шёпоты.
Холод, который стягивал рёбра.
И жар, который шёл изнутри, как будто сердце горело.
Потом — удар.
Я рухнул на жёсткую поверхность.
Открыл глаза.
И увидел комнату.
Не ту, где был ноутбук.
Не ту, где была Лея.
Не ту, где я умер.
Это была детская.
Белые стены.
Светлый пол.
Разбросанные игрушки.
Слегка открытое окно — тонкая занавесь колышется от ветра.
Всё чистое.
Тёплое.
Нормальное.
Слишком нормальное.
И в этой нормальности — что‑то мёртвое.
Я сделал шаг, и пол хрустнул.
Я опустил взгляд.
Это был не пол.
Это были осколки.
Осколки зеркал.
Сотни.
Тысячи.
Все вокруг — под ногами, под стенами, под игрушками.
И в каждом осколке — я.
Но не один.
Разные.
Я с разбитой губой.
Я с пустыми глазами.
Я на полу.
Я в тени.
Я улыбаюсь.
Я мёртвый.
Комната жила отражениями.
И ни одно отражение не повторяло другое.
— Алекс… — прозвучало тихо.
Я замер.
Голос был детский.
Очень знакомый.
Слишком знакомый.
— Алекс, посмотри.
Я повернулся к углу.
И увидел — ребёнка.
Мальчик.
Лет шести–семи.
Глаза большие, тёмные.
Футболка с выцветшим рисунком.
Колени поцарапанные.
Сидит на полу среди осколков.
И смотрит на меня.
— Привет, — сказал он.
Улыбнулся робко.
— Ты долго шёл.
Воздух исчез из лёгких.
Потому что я узнал его.
Это был я.
Маленький.
Тот самый.
Я сделал шаг — и он отодвинулся, осторожно, как ребёнок, который боится напугать себя же будущего.
— Ты… — слова путались, ломались. — Как ты…
Он покачал головой.
— Я тут давно.
Очень давно.
Ты просто не приходил.
Осколки вокруг него дрогнули, и в каждом — сцены.
Момент, где я плачу в подъезде.
Момент, где я прячусь под столом.
Момент, где Лея держит меня за лицо.
Момент, где я лежу мёртвый.
Мальчик поднял один осколок, посмотрел на него, как на фотографию.
— Ты помнишь это? — спросил он.
Я сглотнул.
Горло сжалось.
— Нет.
Он улыбнулся грустно.
— Потому что ты не должен был.
Он протянул мне осколок.
Маленькая рука — дрожит.
Кожа на пальцах — в мелких порезах.
— Это — начало, — сказал он.
— То, что ты потерял.
То, что тебя разделило.
То, что сделало нас… многими.
Осколок светился.
Темнотой.
Памятью.
Я взял его.
И в тот момент — всё исчезло.
Комната рассыпалась.
Осколки взорвались светом.
Мальчик растворился.
А я — впал в память.
Я увидел:
Крик.
Руки.
Удары.
Падение.
Её голос.
Свои пальцы — в крови.
Чёрную лестничную клетку.