Оно минималистическое и невероятно аккуратное. Стены абсолютно белые с белыми деревянными деталями. На полу в углу матрац с пружиной, покрытый прочным темно синим одеялом. Рядом с кроватью низкая металлическая тумбочка, у дальней стены стол и полки, сделанные из того же материала. На аккуратном столе старый ноутбук подключен к телевизору с плоским экраном и несколько проводов уложены с той же стороны. Книжные полки выглядят так, как будто однажды были расставлены, но сейчас книги лежат горизонтально, поверх стоящих вертикально.
— Тебе нужна полка побольше.
— Да, но мне нравится эта, — говорит Шон, идя к дальней стене и открывая дверцу. Его шкаф аккуратен... слишком. Он вытаскивает полосатые носки из одного подвесного отделения с вещами.
— Твоя комната всегда такая чистая? — спрашиваю я, оглядываясь.
— Будет ли тебя волновать это, если я скажу «да»? — спрашивает он, с ухмылкой предлагая мне носки.
— Вовсе нет, — говорю я, беря носки и садясь, чтобы надеть их. Они черные и желтые, как пчелы, и слишком большие для меня, но что-то в ношении их заставляет чувствовать себя хорошо.
— Школьный дух, — говорю я о цветах.
— Вперед, команда, — говорит Шон с сарказмом.
— О, эй, — шепчу я, поглядывая на дверь. — Как зовут твою маму?
— Харпер, — также шепотом отвечает он. — А что? Ты думала, что это её фамилия?
— Да! — отвечаю я с громким смехом, что заставляет Шона рассмеяться.
— Не волнуйся об этом, каждый мог так подумать. Её фамилия Келли, как и моя.
— Твои родители не дали тебе фамилию отца?
— Нет, слава тебе господи, — говорит Шон, закатывая глаза.
— Какая у него фамилия? — спрашиваю я, двигаясь и останавливаясь прямо перед ним.
— Не скажу, — отвечает он тихим, сексуальным голосом.
— Ну, давай! Я рассказала тебе, что я клон. Меньшее, что ты можешь сделать, это сказать мне фамилию своего отца.
— Хукер, — говорит он решительно.
— Ты только что назвал меня проституткой? — шучу я.
Он качает головой, но не отвечает.
— Твоё имя могло бы быть Шон Хукер? — спрашиваю я, кусая щёку, чтобы не расхохотаться.
Шон кивает.
— Я не знаю, почему он так и не поменял её. Но это больше не моя проблема.
Его тон серьёзен, моя улыбка тает. Желая отвлечь его от плохих воспоминаний, я встаю на цыпочки и нежно целую его в губы. Он пахнет свежестью.
— Спасибо, что ты рядом со мной, — говорю я, прежде чем снова его поцеловать. — И спасибо за носки.
— Всегда пожалуйста, — отвечает он, наклоняясь ко мне. Сразу после чего его мама кричит: «Печенье готово!» из коридора, и мы отпрыгиваем друг от друга, как испуганные кошки. Шон застенчиво улыбается и кивает в сторону двери. Я практически парю, следуя за ним по коридору, наслаждаясь ощущением своих пальцев внутри его полосатых носок.
После закусок и приятной родительской беседы, мы с Шоном возвращаемся в гостиную и падаем на диван. Я почесываю Самосвала, а Шон отвечает кому—то из своих друзей. Когда он заканчивает, он фотографирует меня на свой телефон.
— Дай мне посмотреть, говорю я, хватая телефон. — Я должна её одобрить.
— Ты всегда хорошо выглядишь на фотографиях.
— Неправда.
— Нет, правда. Это так. О, хочешь увидеть студию?
— Да! — с энтузиазмом говорю я.
Шон роется в куче обуви перед парадной дверью пока не находит то, что искал: отвратительную зеленую обувь из пены. Я корчу рожицу.
— Что? Не нравится? — спрашивает он, посмеиваясь.
— Почему они у тебя есть? — спрашиваю я, нахмурившись. — Ты выглядишь... Я имею в виду... Они ужасны.
— Я знаю, — говорит он, снова смеясь. — Они теплые. Я собираюсь надеть их в понедельник в школу.
— Нет, тебя не пустят!
Я запихиваю ноги в свои туфли, даже не смотря на то, что я всё ещё в крупногабаритных носках. Большое количество материала по сторонам делают мои ноги похожими на сильно отекшие.
— Мне кажется, оба наших образа должны быть запрещены модой.
— Прекрасно, идем.
Он берет меня за руку и ведет меня наружу, осторожно закрывая за нами дверь, так чтобы Самосвал не смог выйти.
— Они для приготовления еды, — говорит Шон, когда мы спускаемся вниз по ступенькам.
— Что для приготовления еды?
— Мои ботинки. Приготовление еды требует долгого стояния на ногах. Они удобны, когда я готовлю.
Он ведет меня вокруг дома, к его задней части, где находится отдельно стоящий гараж.
— Они всё ещё отвратительны, — говорю я, качая головой и задаваясь вопросом, нравится ли он мне больше за то, что умеет готовить, или за то, что у него есть специальная обувь для этого.
— Все известные повара носят их.
Шон открывает дверь для людей рядом с двойной гаражной дверью и машет мне.
— Отвратительные, — говорю я, в последний раз бросая взгляд на его ноги. — Я имею в виду, серьезно, почему...
Шон притягивает меня к себе и нежно целует губы.
— Шшш,— произносит он, губы всё ещё прижаты к моим. Он отстраняет своё лицо на дюйм, но руки всё ещё крепко держат меня. Я чувствую, что он делает что-то ногами, затем он становится немного ниже — он просто снял свои ботинки.
Наши тела всё ещё скреплены, как застежка на липучке. Шон гладит меня по правой ноге.
— Подними свою ногу.
Я делаю как он сказал, его пальцы скользят к моей обуви и снимают её. Затем, как-то не глядя, он пинает свой ботинок под меня в правильном направлении.
— Надевай.
Он проделывает тот же процесс с другой ногой, всё ещё сохраняя объятие. Наконец, когда я в ботинках, а он нет, он отстраняет своё лицо ещё на дюйм и вопросительно поднимает брови.
— Ну как?
Я театрально закатываю глаза: Элла-стайл.
— Отлично, они удобные.
Внутри гаража я сразу же забыла, что я в гараже. Стены были возведены так, чтобы разграничить пространство: это согревало, располагало к себе и манило. Мы идем в переднюю часть пространства, где пол пестрит разноцветными ковровыми плитками, а стены от пола до потолка полностью покрыты фотографиями: студенты, дети, люди женятся, пейзажи, животные.
— Это ты? — спрашиваю я, указывая на гигантскую фотографию улыбающегося, пухлого ребенка в корзине.
— Нет, — отвечает Шон, выглядя смущенным.