- Но Ариман предупреждал нас... - начал было Кассар, даже не пытаясь скрыть недовольство.
- Я сказал свое слово, - произнес Угэдэй голосом, не допускавшим возражений.
Его слова положили конец дискуссии. Великий хан откинулся на спинку трона. Он бросил взгляд на кубок, стоявший на ковре, но не прикоснулся к нему. Легким кивком головы указав в сторону женщин, сидевших слева от него, он снова обратился ко мне:
- Я слышал, с тобой живет женщина, лекарка. Доволен ли ты ею? Может быть, хочешь иметь другую? Достаточно ли у тебя слуг, чтобы удовлетворить твои нужды?
- Я вполне доволен своим положением, о мой великодушный повелитель, поспешно ответил я.
Он на секунду прикрыл глаза, словно волна боли внезапно прокатилась по его телу.
- Ты посол из западных земель, - продолжал он, вновь открывая глаза. В послании Субудая говорится, что ты многое знаешь о странах, лежащих позади черноземных равнин. Какова цель твоего прибытия ко мне?
Неплохой вопрос, особенно если знать, как на него ответить.
Я понимал, что с моей стороны было бы весьма неосторожно попытаться настроить Угэдэя против Аримана, не имея весомых доказательств своей правоты. Елю Чуцай не зря предупреждал меня, что в тех случаях, когда монголы не могли или не хотели докопаться до истины, они обычно выбирали простейший способ решения проблемы - казнили обоих спорщиков.
Пришла моя очередь изучать глаза Угэдэя. Я нашел в них боль, понимание и, наконец, то, что меньше всего ожидал увидеть, - доброжелательность. Этот человек без колебаний мог приказать сжечь города целой страны и поголовно вырезать их население, интуитивно или из чувства противоречия, не желая прислушиваться к мнению своих советников, решил, что я не представляю для него угрозы. Опять же, по той или иной причине, он доверял или, по крайней мере, хотел доверять мне. Но даже если я ошибался в своих оценках, он, во всяком случае, не был тем пьяным глупцом, каким обрисовал мне его Елю Чуцай.
- Мой повелитель, Великий хан, - произнес я, понижая голос. - Не могли бы мы поговорить так, чтобы другие нас не услышали? То, что я хочу вам сказать, не предназначено для посторонних ушей.
Несколько секунд он обдумывал мои слова, затем кивнул в знак согласия.
- Позднее. Я пошлю за тобой.
Затем, повысив голос, чтобы все присутствующие могли его слышать, он задал мне следующий вопрос:
- Как тебе удалось пересечь Тянь-Шань в этих сандалиях?
Этот вопрос вызвал новый взрыв веселья у монголов, за которым последовало еще несколько, по мере того как я в деталях описывал мои злоключения на пути от Персии до Каракорума. Наступила уже ночь, но они продолжали задавать мне вопросы о моей стране и о море, которое отделяло ее от Европы. Я описал им Атлантический океан как бурное, опасное для плавания море, бездну, непреодолимую для монгольской конницы, что, кстати, вполне соответствовало действительности.
- Тогда как ты сам пересек его? С помощью колдовства?
Наступила абсолютная тишина. Даже во взгляде Великого хана я заметил неожиданную настороженность. Я позволил им завлечь себя в ловушку.
- Конечно нет, - возразил я, лихорадочно пытаясь найти удовлетворительный ответ. - Вы видели китайский флот, не так ли? - спросил я.
Некоторые из присутствующих утвердительно кивнули. Как я успел заметить, Кассар не входил в их число.
- Подобные суда могут пересечь океан, если им повезет и они не попадут в полосу штормов.
Про себя я подумал о викингах, сумевших достичь Исландии, Гренландии и даже Лабрадора в открытых драккарах, но предпочел не развивать эту тему.
- Тогда почему мы не можем пересечь океан? - крикнул Кассар.
- Небольшое количество воинов, вероятно, сможет, - согласился я. - Но чтобы переправить целую армию, потребуются сотни судов. Многие из них погибнут, другие будут поглощены водоворотами или чудовищами, поднимающимися из морских глубин.
Про себя я вознес молитву Господу, чтобы эти мои слова случайно не достигли Испании и не помешали Колумбу совершить его историческое открытие.
- В результате армия потеряет столько людей, что окажется совершенно небоеспособной при первом же столкновении с противником.
- Мой племянник Кубилай мечтает направить армию для покорения Японии, сказал Угэдэй, нахмурившись. - Можешь ли ты предсказать, чем закончится его затея?
Я заколебался, не желая попасть в новую ловушку.
- Я не предсказываю будущее, Великий хан. Я посол, а не пророк.
Угэдэй недовольно нахмурился. Вероятно, ему хотелось бы получить более определенный ответ, но у меня не было желания оказаться замешанным в дворцовые интриги.
Наша беседа затянулась почти до рассвета. Лишь тогда, когда даже не принимавший в ней участия Елю Чуцай начал выказывать признаки утомления, Угэдэй хлопнул в ладоши и объявил, что отправляется спать. Придворные вместе со мной поднялись со своих мест и, поклонившись Великому хану, двинулись в выходу. Я заметил, что трое из присутствовавших женщин последовали за Угэдэем в его личные апартаменты.
Так или иначе, но мне не удалось пройти и половины пути между шатром Угэдэя и нашей хижиной, когда посланный мне вдогонку воин объявил, что Великий хан требует меня к себе. Я и сопровождавшие меня стражники сделали поворот кругом и последовали за посланником в личные покои Угэдэя.
Он сидел на лежанке настолько высокой, что его ноги не доставали до пола. Шатер освещался всего несколькими свечами. Никаких женщин не было и в помине. Посыльный остановился при входе и низко поклонился. Я последовал его примеру.
- Человек с запада, - сказал Угэдэй, - я хочу, чтобы ты знал, что шесть вооруженных воинов моей личной гвардии находятся в шатре. Все они мои личные телохранители и готовы без колебаний отдать за меня свою жизнь. Кроме того, они глухи и немы, так что никто не узнает о нашей встрече. Но при первых признаках угрозы они убьют тебя, не раздумывая ни секунды.
- Великий хан, ваша мудрость столь же высока, как и ваше положение среди людей.
- Ты говоришь, как настоящий посол, - усмехнулся Угэдэй.
Отпустив гонца, он указал мне нас стул, стоявший рядом с его ложем.