Оркестр
Тем красивым февралем, когда смерть холодила дыханием его спину, Чарли проснулся, как никогда бодрым. Он встал с постели, нащупал ногой один тапок, и, не обнаружив его собрата, плюнул и босиком пошел на кухню.
Открыв окно и вдыхая вместо утренней сигареты свежесть зимнего утра, Чарли Джоуэлл припал к стеклу, как дикий зверь к клетке - с выражением голодного любопытства, заполняющего собой все и отметающего другие ощущения. В том числе и слух.
-Открывай, сукин сын! – неистово кричал уже добрые три минуты сквозь обитую дверь его кузен. - Открывай!
Чарли это неожиданное вторжение лишь позабавило. Неспешной походкой он направился к двери, минуя в танцевальном па расставленные статуи и напевая веселую песенку, еще больше приводившую в бешенство гостя за дверью.
-Мартин, - растянул губы в открытой улыбке Чарли, позволяя яростному маленькому человечку войти, - а я думал, ты спился.
-Прекрати паясничать и ответь, Симона де Бьен из-за тебя сейчас страдает, паскуда?
Чарли Джоуэлл. Двадцать шесть лет. Метр восемьдесят один. Вьющиеся волосы до плеч богатого каштанового оттенка. Зеленые глаза. Обаятельный лжец и талантливый виолончелист. Зарабатывает в пропитанных роскошью ресторанах. Там же бесцеремонно врывается в жизнь юных леди, с садистским удовольствием крушит их романтические мечты и исчезает, даря на память кипу воспоминаний на оставшиеся годы.
-Эм… Кто страдает? Как она выглядит?
Оплеуха на миг сделала его насмешливые глаза чуть более серьезными.
-Ты даже имен не запоминаешь!
У Мартина, банковского работника, были свои причины сокрушаться легкомысленному поведению брата и наносить визит в рабочее время.
Во-первых, порочная тень похождений Чарли задевала крыльями и его собственное имя.
Во-вторых, красивая француженка, стала предметом страсти для обоих братьев. Только Чарли, привлекательный и одаренный, обладал более весомыми аргументами, чтобы убедить ее сердце в любви. И Мартин был вынужден признать свое поражение, видя, каким светом озарялись глаза Симоны, когда та, не зная, к кому обратиться, спрашивала у него, где может находиться Чарли Джоуэлл.
-Симона де Бьен, восемнадцатилетняя девушка…
-Восемнадцатизимняя, - подумал про себя Чарли.
Да, ее временем года, несомненно, была зима. Сейчас, в прохладе февраля она словно расцвела – кожа, будто подсвечивалась изнутри, взгляд ассоциировался с прикосновением льда, волосы ложились мягкими волнами на хрупкие плечи.
Чарли начал припоминать. Едва уловимый смех. Элегантный. Позже он специально щекотал ее, чтобы еще раз его услышать.
-Ее родители подбирали для нее подходящую партию, - продолжал Мартин.
-Это невозможно, - мысленно не соглашался с ним Чарли, - Она – одиночка. «Подобрать партию» ей - все равно, что заглушить флейту литаврами.
Он привык воспринимать мир, как чарующую симфонию: места, люди, воспоминания – все облачалось в мелодию в его живом воображении. Возможно поэтому, он так мастерски играл.
Мартин в его музыкальном мире был контрабасом. Консервативным, жестким, неуклюжим. И сейчас его басистый голос ощутимо терзал тонкий слух Чарли Джоуэлла.
-Они сотрут тебя в порошок из-за твоих плебейских выходок! Сломать такой цветок! Измять грязными лапами эту чудесную… чудесную…, - Мартин задыхался от возмущения. Недостаток слов также перекатывался в его горле, мешая говорить.
-Чудесную продажную шалаву, - подсказал Чарли.
Изящная флейта, с которой ассоциировалась у него Симона, обещала быть поцелованной не одними губами. Не вникавший обычно в судьбы тех, кто разделял ночь с ним, Чарли неожиданно для себя засыпал Симону вопросами, стремясь узнать ее настоящее и (удивительно) будущее.
На этот раз удар повлек появление крови на красивом скуластом лице.
Чарли отстранился от брата, не выказывая попыток дать сдачи.
-Девушка вот уже неделю льет слезы по твоей наглой физиономии, - отдышавшись, продолжил кузен. - Ты не собираешься дать ей знать о себе, объяснить, почему так поступил, и уверить в серьезности своих намерений? А? Мне осточертело расхлебывать за тебя проблемы! Сделал дело – будь добр жениться, пока по городу не поползли слухи, - последние слова вырвались у него неохотно и исподволь, как будто какой-то фокусник вытянул их из него.
Кузены были окружены той средой, когда человек может творить внутри собственного дома что угодно, но покидая его пределы, играть роль порядочной добродетели. «Честное имя – лучшая жена, - говорил отец Чарли, - никогда не предаст».
Что до «жены» Чарли Джоуэлла, он ее безвозвратно потерял. Тем более свободно владел инструментом под шквал аплодисментов богемы, словно подстегиваемый собственной вседозволенностью и непринятием общественных норм.