-Слушай, Март… Катись-ка ты отсюда, - выплюнул Чарли.
Мартин, сверкнув глазами, все же счел, что на сей раз с нравоучениями довольно – расплывшийся синяк на лице кузена являл себя миру с той же откровенной бесстыдностью, что и его владелец свое бесстрашное равнодушие к людским толкам. Резко развернувшись, он вышел из квартиры Чарли, как из чертова логова. Исполненный благочестия, он спускался по ступеням, не подозревая, что взгляд брата провожает его в последний раз.
Спустя десять минут, восстановивший непоколебимый оптимизм, молодой виолончелист напевал веселый мотивчик, под аккомпанемент легких как мираж воспоминаний о Симоне.
Симона де Бьен. Восемнадцать лет. Метр шестьдесят восемь. Француженка. Начинающий скульптор. Небрежная серьезность, если описывать ее в двух словах. Холодная стать и робкий флер романтичности, если в шести.
-Виолончель невозможно держать красиво.
-Что? – в тот вечер, услышав ее голос, Чарли опешил от неожиданности.
Симона пропустила его вопрос мимо сознания и повела очаровательную беседу, будто знает его с тех пор, когда он потерял первый молочный зуб, а не видит впервые. Ее строгая элегантность и шарм затейливо переплетались с такой непринужденностью, с первых минут обескураживая Чарли.
Тейлор ¬- фортепиано. Слишком холодная и отстраненная.
Грейс - скрипка. Преданная до безумия и доводившая до исступления своей ревностью.
Ханна - гитара. Свой парень. Ничего интересного.
Хлоя - маракасы. Вихрь эмоций. Надоедливая взбалмошная особа.
Мия - саксофон. Пронзительная и страстная. Высушила до дна легкостью обещаний.
- Си-мо-на, - мысленно пропел Чарли, накрепко связывая ее с образом флейты. Начиная ее имя, низкая нота «си» определяла трудную судьбу девушки.
Удивительно, имя означало «слышащая». В отличие от своих предшественниц, проведших дни, в лучшем случае - недели в качестве любовниц Чарли, она осталась только на одну ночь. Однако именно ей удалось услышать его отчаяние, горечь одиночества и усталости.
Сейчас Чарли, размешивая ложкой кофе с кардамоном, воспринимал это совпадение не иначе как символ.
Но вернемся к событиям недельной давности.
Ночь окутала волосами заснеженный город; красивая, как музыка весны, пара мерила шагами площадь.
-Ты – флейта!
-Что? - смеясь, недоумевала девушка.
-Ты – флейта, - он тоже звонко рассмеялся, а затем сменил тон на серьезный, - такая же необычная, чарующая… - Это было одно из редких мгновений, когда Чарли не приходилось выдумывать комплименты. Он говорил чистейшую правду. Она лилась музыкой. Правда равна любви? Любовь является правдой?
Тогда Чарли не занимали философские вопросы. Ему бы смотреть и смотреть до бесконечности в голубые омуты, подергивающиеся слезами от смеха и мысленно целовать изгиб рта.
- Хочу трогать твое лицо руками. Изучать каждый его оттенок. Чтобы запечатлеть навсегда, - отвечала она.
Это была любовь. Правда, любовь. Самая быстрая на свете, оттого сжигающая до пепелища их прошлое.
Хлоя – гитара? Ханна – фортепиано? Какое значение имел этот причудливый блюз, если в руках Чарли в ту ночь жило само волшебство, даря его дому несравнимую музыку?
С чашкой кофе в руках, Чарли сам не заметил того, что напевает эту мелодию!
-Проклятие! – он поставил чашку на стол, и, схватившись за голову, пытался заглушить в себе жалящие воспоминания.
Ничего не спасало.
Симона, музыка его души, растачала свою любовь любым слушателям.
Казалось, повеса обнаружил собственное отражение в женском обличье. Впервые его сердце саднила истерзанная надежда, а сам Чарли существовал не в привычном настоящем, где он знает каждый закуток, а в будущем – для него нарисованном в черном, ведь там не было Симоны.
Точно, флейта. Принадлежавшая всем и никому. Которую можно обронить и не найти в густой траве и душистых цветах. Легко взять в руки, но невозможно понять, как она устроена и от этого солгать в мелодии любви.
Окутавшись в воспоминания, Чарли чувствовал озноб. Его лицо исказилось мучительным выражением, а ногти вонзились в мякоть ладони.
Он схватил висевшую на крючке куртку, и, неспособный более выносить верную память, выбежал из дома.
Симона была из тех, кто порой не отдает отчета собственным поступкам. Сначала она упивалась превосходством над Чарли. Виолончелист, не без таланта, красавец, не без остроумия и откровенный ловелас, впрочем, не лишенный сентиментальности! Старше и искушеннее ее, сейчас он зависел от ее невесомого слова, как мотылек, которому собираются вырвать крылья. Да, она приручит его, а затем убьет равнодушием в традициях лучшего французского романа!
Так, она с легкостью куртизанки посвящала его в придуманные сюжеты своей биографии, наполовину смешанные с переплетениями в книгах, а он, бедный, глотал этот коктейль, ожидающий, когда она ласково проведет рукой по его щекам, чтобы вытереть проступившие слезы. Он стыдился их, она это чувствовала, и он попался в расставленные сети, Симона тоже это ощущала. Охотничий азарт подсвечивал ее безжалостные глаза синей дымкой, а Чарли ошибочно принимал его за огонь страсти.
Да, это была поистине музыкальная ночь. Ночь и музыка – все, что у них было на двоих. Каждый топил в них собственные пороки: он – распущенность, она – самолюбие, так и не осознав, что взамен оба испили любовь и отравлены ею как самым большим из грехов.
Утром, наскоро одевшись, Симона де Бьен, демон с ангельской наружностью, высвободилась из дома Чарли и направилась к себе, на цыпочках наступая на солнечные зайчики.
Мартин преувеличил вмешательство ее родителей в жизнь дочери. Если правда равна любви, то богатство стоило бы поместить рядом с отчуждением. Никто не заметил, что она была не дома. А потому, она, тихо проникнув вглубь квартиры, предалась любимому занятию с невозмутимостью патологоанатома.
Ее стоическое спокойствие дало трещину лишь, когда она вгляделась в начатую работу. Слепок живо напоминал Чарли Джоуэлла, пожалуй, нос только отличал его от оригинала. - Ничего, сейчас мы это исправим… - Вуаля!
Она зарыдала. - Нет, нет, только не это! Потерять голову из-за дон Жуана, волочившегося за каждой юбкой.
Спустя день легче не стало. Оставленный под простыней адрес оказался не замеченным ее другом сердца. Яд проникал все глубже, ломая тело и комкая душу. Не наступило успокоение и спустя два, и три дня.
Тогда, Симона де Бьен, руководствовавшаяся больше чувствами, нежели разумом, прибегла к крайним, в те времена даже, отчаянным мерам. Она покаялась родителям, надеясь на то, что они вернут Чарли. Привяжут его к ней так, что не разорвать. Приманят деньгами и запугают в конце концов! И принесут его, как подарок на рождество, принадлежащего только ей. Но нужно было подойти со всех сторон. Для этого она, наведя справки, обратилась к тому, кто был если не авторитетом, то хотя бы человеком, близко знавшего Чарли – его кузену Мартину.
Симона де Бьен превратилась в само ожидание, до бесконечности создавая из поддающейся глины сердца и разбивая их в крошку.
В этот момент Чарли Джоуэлл и вышел из своего дома, терзаемый голосом любви - самой магической музыки!
Он шел походкой человека, который мог, как убегать от самого себя, так и бежать навстречу самой судьбе. Так оно и было. Уходил от прошлого, прощаясь с оркестром теней, ночевавших у него в объятиях, и стремился к Симоне, словно рок «слышащей» его шаги.
В то утро, неожиданно для себя, Чарли принял решение связать себя узами брака, чтобы освободиться от оков бессмысленности.
Ему не удалось. Выстрел был метким, искусным. Музыкант застыл с улыбкой на губах, не узнав, кто подстерегал его.
Будь он жив, и посмотри он в глубину глаз убийцы, он бы с точностью определил его место в своей инструментальной классификации.
Первая скрипка. Бывший возлюбленный одной из его теней прошлой жизни, Грейс, обуреваемый теми же страстями что и она – ревностью, граничащей с одержимостью. Незаметный человек, однако, только на первый взгляд - первая скрипка не умеет находиться в тени.