«Проговорив это, Митя стал вдруг чрезвычайно грустен»
(стр. 551); «И вдруг как раз в это мгновение разразилась опять
неожиданная сцена» (стр. 551); «—А ведь вы, господа, в эту ми¬
нуту надо мной насмехаетесь! — прервал он вдруг» (стр. 562)
и т. д.24.
И сколько еще других определений импульсивности, внезап¬
ности, неподготовленности, непредумышленности реакций и по¬
ступков Мити (в один миг, в одно мгновение, как подкошенный
сел, сорвался с места и пр.) разбросано на этих страницах. Что
стоит за этими повторениями? В чем здесь тайна? Это ведь не
просчет гениального писателя. Это его сознательный выбор, это
как бы постоянный рефрен, варьирующий по разным поводам ав¬
торскую идею. Орленев пошел к Волынскому и поделился с ним
своими недоумениями и догадками, и тот, удивившись чуткости
актера, дал ему прочесть написанную летом 1900 года четвертую
статью из его цикла «Царство Карамазовых», посвященную
Дмитрию Карамазову. Там были такие строки: «Все у него со¬
вершается вдруг, внезапно, неожиданно. Почти везде, где явля¬
ется в романе Дмитрий, художник употребляет это слово «вдруг»,
передающее темп его жизни, это бурное половодье чувств, кото¬
рое быстро переносит зарождающиеся ощущения мысли из без¬
деятельных сфер внутреннего созерцания в область страстных
движений и поступков»25. Все здесь совпало! И орленевский
Митя ничего не хранил для себя, он весь нараспашку, его раздра¬
женная мысль при всяком внешнем толчке немедленно превра¬
щалась в действие, не сообразуясь с последствиями. Зато он не
хитрил и не двоедушничал. Он был весь во власти своей необуз¬
данной природы и не знал передышки в той исступленности, ко¬
торая буквально сжигала его. Преклоняясь перед Алешей, на¬
зывая его «ангелом на земле», он, однако, ставил ему в упрек, что
при всем своем совершенстве этот «ранний человеколюбец» нс
«додумался до восторга». А Митя у Орленева без «восторга» не
мог и часа прожить.
Демократизм был в самой природе искусства актера, и он
с гордостью говорил, что в России нет такого медвежьего угла,
где не побывала его труппа. Но, играя для многих и в этом найдя
свое призвание, он часто обращался и к кому-то особо. Для само¬
утверждения и самопроверки ему нужны были зрители — иску¬
шенные театралы, чувству и вкусу которых он мог довериться.
В начале века это были Суворин и тот же забулдыга Любский,
провинциальный аптрепренер Шильдкрст и известный в Петер¬
бурге психиатр Томашевский, писатель Дорошевич и актер Тихо¬
миров, какой-то старый суфлер из Александрийского театра и,
конечно, Чехов. К числу таких надежных судей-зрителей отно¬
сился и Аким Волынский, хотя богофильские увлечения петер¬
бургского литератора ничуть не задели Орленева. Он ценил об¬
ширные знания и вкус Волынского и его чувство поэзии театра;
книга «Царство Карамазовых» представляла для него большой
интерес в силу самого ее жанра; автор определил этот жанр так:
«опыт объяснений» романа, составленный из портретов-характе¬
ристик действующих в нем лиц, некий свод данных о его событиях
и героях.
Ничего неожиданного в этом «опыте объяснений» для Орле¬
нева не было, польза от чтения была чисто практическая. В пер¬
вых газетных откликах в провинции, а потом зимой 1901 года
в Петербурге и летом в Москве Орленева часто упрекали в при¬
страстии к психопатологии, в том, что в изображении болезнен¬
ных страстей героя он пошел еще дальше Достоевского. «Новости
дня» так и писали: «Из здорового атлета Мити Карамазова с здо¬
ровой русской душой Орленев создал психопатического субъекта».
Еще более решительно высказались «Русские ведомости», поругав
актера за самоуправно-тенденциозную игру, построенную на кли¬
нических симптомах. Орленев отвергал эти упреки, ссылаясь на
то, что атлетизм Мити не может скрыть его душевной надлом¬
ленности; напротив, внушительность осанки только подчеркивает
его недуги. В книге Волынского он нашел на этот счет своего