как мог, учился у них, но ему нужно было мудрое наставниче¬
ство, а не каждодневное руководство. Чтобы оценить истину по
достоинству, он сам должен был дойти до нее, добыть ее, он не
хотел, да и не мог бы, если бы захотел, ничего получить готовень¬
ким, из чужих рук, в отработанном виде. Не без горького юмора
Орленев говорил, что эта его черта — фамильная, наследственная.
Среди странностей его больного старшего брата Александра
была и такая: он не читал разрезанных книг (по условиям тог¬
дашней типографской техники при брошюровке отпечатанные
листы часто оставались неразрезанными и разрезать их полага¬
лось читателям), утверждая, что это читанное-перечитаииоо ему
ни к чему, ему нужно обязательно новое, а на книги с неразре¬
занными листами независимо от их содержания он «бросался
с жадностью». Точно так же его младший брат дорожил в искус¬
стве новизной и первооткрытиями. Аналогия несколько деликат¬
ная, но ведь ее авторство принадлежит самому Орленеву.
Было еще одно обстоятельство совершенно частного свойства,
но тоже немаловажное для его выбора в тот мартовский день
1901 года. Я имею в виду все крепнущее чувство Орленева к Алле
Назимовой, к этому времени ставшей его постоянной партнершей.
Через двадцать два года в большом письме к М. П. Лилиной, на¬
чатом на пароходе «Мажестик» и законченном в Нью-Йорке,
К. С. Станиславский, описывая свое первое посещение театра
в Америке (где шла программа Балиева) и встречи в антракте
со старыми русскими знакомыми, первой упоминает Назимову:
«постарела, но мила» 26. А тогда, в самом начале века, она была
молода и красива, и Орленев в затмении любви и шагу не делал
без ее согласия. Он не мог не задуматься над тем, возьмут ли ее
вместе с ним в Художественный театр, ведь после окончания
курса в Филармонии она уже там была на самых незаметных ро¬
лях и ничем себя не зарекомендовала. А если возьмут, на что она
может там надеяться? В лучшем случае — на эпизоды. Орленев
же твердо верил в ее звезду и в то, что сделает из нее премьершу,
так, чтобы она затмила по крайней мере модную Яворскую.
И для этого тоже ему нужна была полнота власти в труппе. Итак,
гастролерства он не бросил.
Еще зимой, до описанных здесь событий, Орленев стал нето¬
ропливо подбирать труппу для весенне-летней поездки, и журнал
«Театр и искусство» сообщил, что гастроли актера начнутся
в Вильно па второй день пасхи. Маршрут был размечен по дням,
известен был и репертуар, помимо ролей уже игранных по непи¬
саным законам театрального предпринимательства для успеха га¬
стролей нужна была и сенсационная новинка. Орленев это преду¬
смотрел и выбрал инсценировку толстовского «Воскресения» (по
заграничному бесцензурному изданию). Хотя после первой пу¬
бликации романа прошло уже немногим больше года, споры, вы¬
званные его появлением, еще не улеглись. Роль Катюши Масло¬
вой он поручил Назимовой в твердом убеждении, что она просла¬
вит ее на всю Россию, себе он взял небольшую роль народовольца
Крыльцова, которого тюрьма довела до последнего градуса ча¬
хотки. По странной наивности Орленев полагал, что цензура про¬
пустит рассказ Крыльцова о казни двух революционеров, его то¬
варищей по камере. А 24 февраля 1901 года правительствующий
синод отлучил Толстого от церкви, и цензура, уже по входя в под¬
робности, запретила постановку «Воскресения» как оскорбляю¬
щую религиозное чувство.
Надо было срочно найти замену «Воскресению». Вместо Тол¬
стого он поставил Ростана, про которого несколько позже,
в 1912 году, Луначарский напишет, что он «слишком блестящ,
слишком легкокрыл, слишком избалован, слишком парижанин,
для того, чтобы быть великим драматургом» 27. Такого контраста
и нарочно нельзя было придумать: толстовский ухватистый реа¬
лизм и ростановские нарядные побрякушки. Но и Ростан до¬
стался актеру нелегко! Его новую пьесу о трагической судьбе
сына Наполеона, герцога Рейхштадтского,— нашумевшего «Ор¬