Достоевский! Есть «Царь Федор»! Почему же Америка проявила
такое безразличие к судьбе Орленева? По мнению журнала «Кри¬
тик», «средний житель Нью-Йорка должен почувствовать стыд от
приема, оказанного талантам Павла Орленева и г-жи Назимовой
и выступающей с ними хорошо подготовленной труппы» 19.
О каком приеме идет здесь речь? Разумеется, о кассовом, де¬
нежном, коммерческом. Американская интеллигенция и эми¬
гранты из русской колонии по достоинству оценили искусство
Орленева, в то время как «средний житель Нью-Йорка» держался
гораздо более пассивно. Правда, как утверждали американцы,
в чем-то виноват был и сам актер, совершенно «чуждый деловым
методам», выработанным американским опытом.
* Критик из «Конститушн» в Атланте с явным избытком игривости
писал, что «заставить такое красивое и очаровательное создание», как На¬
зимова, играть в «Строителе Сольнесе», в драме, «лишенной поцелуев и
объятий, невыносимая слепота и жестокость». Он хотел бы ее увидеть
«в чем-нибудь стоящем ее темперамента, где много действия и страсти,
брыкающихся ликих лошадей и движущихся поездов» 18.
Мистер Орленев — странный человек, рассуждали газеты, он
ни на кого не похож, он вне наших американских стандартов.
Это натура двойственная, в ней сходятся крайности, каждая из
которых губительна для той борьбы за существование, которую
он ведет в мире театра с его законами предпринимательства и
конкуренции. Он скромен и приходит в ярость, когда одна серьез¬
ная газета сообщает, что он родился в аристократической семье и
принадлежит к петербургской знати. «Это неправда,— возмуща¬
ется он.—Мой дед был простым крестьянином в Подмосковье!»
Репортер его успокаивает: «Мне так сказали ваши представители.
И что в этом плохого? Пусть публика думает, что вы внук князя,
а не раба!» Потом, когда к нему приходят репортеры, он начи¬
нает беседу со своего мужицкого происхождения. Не такая вы¬
игрышная ставка в борьбе за американское признание!
Он горд, и когда журнал «Критик», видимо, из добрых побуж¬
дений приписывает ему постановку «Преступления и наказания»
и «Братьев Карамазовых» в Художественном театре, он снова
возмущается и протестует: его восхищает гений Станиславского,
но он никогда с ним не работал, очень жаль, но дело обстоит
именно так! Он пришел к Достоевскому самостоятельно, а Ху¬
дожественный театр эти знаменитые романы вовсе не ставил
(МХТ поставит «Карамазовых» четыре года спустя). Американ¬
ские друзья говорят Орленеву — это ошибка, но не поношение,
а похвала: МХТ — единственный русский театр, о котором знают
в Америке, что же касается Станиславского, то за дальностью
расстояния он с него не взыщет. Орленев не слушает их доводов
и просит Назимову, уже бегло читающую по-английски, чтобы
она переводила ему только ругательные статьи.
Он наивен, Флоренс Брукс в «Сэнчури мэгэзин» называет его
простодушным. Планы у него смелые, и он охотно о них расска¬
зывает («Более искушенный человек из осторожности не стал бы
их обсуждать вслух»). У него будет новая труппа, костюмы он
закажет в Париже, и самое главное — пьесы он будет показывать
циклами: ибсеновский цикл, горьковский, гауптмановский; воз¬
можно, еще Толстой, возможно, еще Метерлинк. Мысль новая и
обещающая, по законам театрального рынка ее до срока надо
держать втайне, он же по своей бесхитростности все как на духу
выкладывает сразу. И при таком простодушии он бывает резок и
нетерпим. «Большой враг всякой рекламы», вспоминает Врон¬
ский, он вел в Америке постоянную борьбу с менеджерами, кото¬
рые не гнушались никакими средствами для доходных сенсаций;
эти прожженные дельцы его побаивались, зная, что ссоры с ним
пе всегда кончаются благополучно, он может затеять скандал,
Драку — и хлопот не оберешься.
Может быть, так и случилось, когда во второй приезд Орле-
нева в Америку какой-то импресарио с богатым воображением
инсценировал покушение на актера как на представителя про-